– Хорошо, – я согласно киваю, понимая, что принял бы любой исход этого разговора с абсолютно идентичными эмоциями. Знаете, воля к жизни и сила духа – те свойства личности, которые и здоровые-то люди не всегда способны в себе сохранять независимо от обстоятельств. А что до нас, кривых… койка, укол, койка, сон – и так по кругу. Вот и весь выбор.
По узкому больничному коридору возвращаемся в палату. При виде моего спасителя вчерашний медбрат испуганно жмется к стене.
Кто же он такой?
У двери в палату останавливаемся.
– Собери вещи, я тебя тут подожду.
Вещей оказалось не много: рубашка и джинсы – в них меня привезли. Кроссовки уже давно куда-то пропали. Но вернулся я вовсе не за вещами.
Она ждала и, кажется, знала:
– Тебя переводят в другую палату?
– Нет, я ухожу. Совсем. Теперь мне не надо лезть в окно и карабкаться на стену. Даже нырять в ледяную Неву. И санитары за мной не будут гнаться.
– Скучно. Но я еще посмотрю на твой побег.
– Ты не поняла, Ольга…
– Нет, это ты, мой дорогой кривой, не понял, – приблизившись, она касается губами моей небритой щеки. Так не целуют – так оставляют метку… – Твоя новая палата будет больше старой. У тебя не будет стен, не будет санитаров и таблеток. Но твой побег никуда не делся. Запомни это и прощай… ненадолго.
Ольга грустно улыбается и отворачивается к окну. Ей невыносимо видеть, как я, а не санитар, закрою перед ней дверь.
Я утыкаюсь лицом в холодный металл откоса и шепчу:
– Знаешь. В этих приступах паники и состоянии полного безразличия ко всему есть одно греющее чувство. Только я никак не могу найти ему название.
