Все время кажется, что могу упасть в эту бездонную пропасть!
— Ничего, — ободрил ее я. — К этому быстро привыкаешь. Старайся не думать о бесконечности. Представь, что плывешь в удивительно прозрачной воде над дном океана. И не забывай про магнитные ботинки!
Я не видел лица Таи Радж — его скрывал опущенный светофильтр шлема, — но мне показалось, что она благодарно улыбнулась мне.
— Действительно, — снова зазвучал в наушниках шлемофона ее голос, теперь уже с оттенком восхищения, — это очень красиво! Помнишь, как у поэта: «купаться в звездах»?!
В наушниках у меня раздался веселый смешок, и голос Майя Ирвинга произнес:
— Ага! Попробуй, искупайся!
Я сообразил, что наш разговор был слышен и всем остальным добровольцам.
— А как ты, Клим? — обратился я к подошедшему Фехнеру, который двигался сзади нас.
— Ты о чем? — не понял он.
— Не боишься провалиться туда? — Я указал за пределы причала, в черную пустоту, пронизанную острыми иглами звезд.
— А чего бояться? — удивился Фехнер.
— Можно подумать, что для тебя это привычное дело? — усмехнулся я.
— Просто я всегда помню про магнитные ботинки, — пожал плечами Клим.
— А ты, оказывается, закоренелый технарь! — рассмеялся я.
Толстая стальная крышка, закрывавшая входной тамбур, отскочила в сторону и опять захлопнулась, как только мы вошли внутрь. Когда насосы накачали в тамбур воздух и давление стало нормальным, я снял шлем. Оглядевшись, сказал:
— Ну, вот и дома!
Мои товарищи стояли тут же, расстегивая скафандры и помогая друг другу освободиться от защитной одежды. Карручи снял свой шлем следом за мной; встряхнул головой, вытирая со лба пот. Глубоко вдохнув воздух, сказал:
— Пахнет чем-то знакомым… Не могу понять чем…
— Гарью ракетных дюз! — засмеялся Лу Мин, и его узкие темные глаза превратились в крохотные щелочки.
Все дружно рассмеялись. Напряжение ожидания стыковки отхлынуло, уступив место обычным человеческим чувствам.
Первые дни, проведенные на станции, ничем особенным не отличались. Медики именовали этот период «адаптацией к изменившимся условиям обитания». У меня такая адаптация не вызывала особых забот, но людям, впервые попавшим на Орбитальную, было трудно привыкнуть к не очень просторным помещениям станции, где больше заботились об экономии места, нежели о комфорте. Искусственная гравитация и необходимость дышать биосмесью также требовали некоторой привычки. И, наконец, сама мысль, что за пределами станции царит полный вакуум, немыслимый холод и до Земли почти триста шестьдесят миллионов километров, вселяла в души новичков смутные опасения и страх.
Но, так или иначе, люди постепенно приспосабливались к новым условиям жизни. Во многом этому способствовала постоянная занятость всех добровольцев: подготовка к будущей работе на Терре не прекращалась и здесь, на станции. Поэтому к исходу шестых суток пребывания на Орбитальной все пятнадцать человек, оставшиеся в нашей группе после испытания на Земле, выглядели бодрыми и жизнерадостными, так, словно провели здесь, по меньшей мере, несколько месяцев.
Подошло время вакцинации, и вся наша бодрость сразу же исчезла. После первых прививок у всех добровольцев появилась непривычная слабость, головокружение и вялость. Мы забеспокоились, но врачи объяснили нам, что это нормальная реакция человеческого организма на чужеродные вирусы, что очень скоро все пройдет, как только выработаются защитные антитела.
Всю эту неделю я продолжал свои наблюдения за Карручи и Фехнером. После случая с Модулятором я стал еще больше подозревать Карручи. В какой-то степени он сам был виноват в этом. С момента нашего отлета с Земли Джино стал совсем замкнутым и нелюдимым. Если раньше он иногда откровенничал со мной, то теперь совсем избегал разговоров о себе. В его взгляде я видел затаенную тревогу и не мог никак объяснить себе его поведение. Может быть, он действительно затаился?
Фехнер же, напротив, был весел и беспечен, как никогда. Казалось, даже вакцинация не омрачила его приподнятого на строения. Он много шутил, флиртовал со стюардессами на станции, в общем, был на высоте. Наверное, ожидание скорого прибытия на Терру вызывало в нем такую бурю эмоций.
Между тем дни сменялись один за другим, и все ближе подходило время последнего старта — нашего старта к Терре. Тяжелее всего для меня была разлука с Таней. Теперь, когда нас разделяла бездна пространства, когда передо мной стоял сложный выбор и необходимость принятия ответственного решения, ее близость была необходима мне, как никогда. Несколько раз мы разговаривали с ней по визиофону, и всякий раз она старалась выглядеть бодрой и веселой. Но я видел, что в глазах у нее таится печаль и какая-то отчужденность. Она как-то изменилась со времени моего отлета. Я силился понять, чем вызвана эта перемена, и не мог, и от этого меня охватывала тревога и смутное предчувствие какой-то беды.