Лихое время полностью

– Мог и на старом авторитете выехать, – задумчиво сказал Григорьев. – Этим многие одряхлевшие паханы попользоваться любят. Сил уж нет, а слава еще осталась. Или ее дым…

– Дмитрий Иванович! Чего гадать? Согласен на ваше предложение! Человек я в городе новый, повадки этой публики знаю маленько, через авторитет Харбинца и пойду…

– Риск велик, Северьян.

– А где его в нашем деле нету, Дмитрий Иванович? Попробую, самому интересно в это логово проникнуть да взять их под жабры! – со злой ненавистью сказал Покидаев.

– Ты, вот что… Подумай, не горячись. Один выйдешь против своры…

– Но должен же кто-то! – с жаром воскликнул Покидаев. – Ничего же толком не знаем, как я понял. Ни одной ниточки! А меня Харбинец знает! Не подведу, Дмитрий Иванович…

– Ладно. Будем думать. Займись-ка, Михаил, – обратился Фоменко к Баташеву, – выяснением, куда пристроился после освобождения Харбинец. Где он до ареста жил, чем занимался, к тому, скорее всего, и вернулся. А потом мы их сведем ненароком. Харбинца и Северьяна. Надежную блатную историю, Северьян, для тебя надо соорудить, чтоб не подкопаться! Над этим покумекаем основательно… Ты, Северьян, пока из своего вагончика – никуда! С питанием через Михаила придумаем…

«Харбинца» обнаружили на удивление быстро.

Как обычно он ошивался на первочитинском вокзале, потихоньку спекулировал на местном базарчике, выходя с одной-двумя поношенными вещами к вокзальным ларькам. По всему было видно, что эта мелкая торговля занимает его мало. Вокруг Харбинца периодически сновали шустрые субчики, с которыми он перешептывался парой фраз, куда-то исчезал, потом появлялся снова.

Северьяна-«Хряка» подпустили на станционный перрон в самом непотребном виде – грязного, с трехдневной щетиной, в рваном замызганном полушубке, явно ему малом, дырявых валенках и засаленной рубахе, таких же лоснящихся плисовых штанах.

«Хряк» был основательно перемазан сажей, черной вагонной смазкой и угольной пылью. Шапка отсутствовала. Своим живописным видом здоровяк производил впечатление изрядно попутешествовавшей на товарняках бродячей личности.

Собственно к перрону Читы-I Северьян действительно подкатил в «собачьем ящике» багажного вагона только что подошедшего поезда. Вынырнул из клубов белого паровозного пара, ссутулившись и быстро зыркая глазами вокруг, двинулся к станционному зданию, стараясь наступать на блестящие полосы рельсов, а не в грязные межшпаловые промежутки. Бродяга, странник… Таких в это смутное время по городам, весям, вокзалам и полустанкам передвигалось и обиталось предостаточно.

Переодетый в железнодорожного рабочего Баташев видел, как Хряк протопал по перрону мимо Харбинца, потом искусно, как показалось Баташеву, сыграл неожиданную встречу. Самым главным при этом было то, что узнал Хряка и Харбинец. Он внимательно поглядел вокруг, потом двинулся с вокзала, кивком головы позвав за собой Хряка. И вскоре они скрылись, идя поодаль друг от друга, в быстро надвигающихся сумерках.

С этими новостями Баташев и вернулся для доклада Фоменко.

Тот сидел в темном кабинете при свете настольной лампы под абажуром зеленого стекла и читал плотно напечатанные на машинке листки. Вскинулся навстречу Баташеву, внимательно выслушал все подробности, переспрашивая и заставляя Михаила повторять отдельные части его рассказа.

– Да не волнуйтесь вы так, Дмитрий Иванович, – рассмеялся Баташев, чувствуя, как напряжение нескольких последних часов уступает место безудержному веселью. – Нормально все прошло, ей-богу! Северьян – это что-то! Босяк босяком! За версту уголовщиной прет!

– Это ж, Миша, только один, первый шажок… Эх, только бы все у нас получилось! Удалось бы только Северьяну!

– Получится, Дмитрий Иванович, получится! Накроем мы это осиное гнездо, разворошим и прихлопнем!

– Обязаны, Миша! Погляди, сколько крови, горя и слез!

Дмитрий Иванович протянул Баташеву листок, который только что читал.

Это была сводка Главного управления нармилиции ДВР с итогами заканчивающегося одна тысяча девятьсот двадцать первого года: