За последние годы опустело много дворов. Почитай, каждый второй-третий. Домашние собаки, пережившие хозяев, уходили в лес и дичали. По большей части гибли от холода, голода или находили смерть в зубах у серых «родичей». Но кое-кто выживал и плодился, сбиваясь в стаи. Собачьи стаи, в отличие от волчьих, не распадались на пары с началом весны, а бродили круглый год, подбирая падаль. Не гнушались доедать остатки волчьих пиршеств, отбирали добычу у одиночек, нападали на молодняк. Собаки могли загрызть и вчерашних хозяев, отмстив людям за предательство, пусть и невольное. Собачья стая куда опаснее волков. Волк резал одну ярушку или ягненка и уходил с добычей, а эти убивали всех подряд, иной раз прихватив и пастуха.
Павел все это знал, но волки – одно, а вот собак, пусть и одичавших и сбившихся в стаю, он не боялся.
– Ах вы, суки поганые! – заорал мужик, хватая новые камни и бросая их в стаю. – Да я вас, псов шелудивых!..
Не договорив, Павел кинулся вперед. И такая в нем взыграла ярость, что, ринувшись на стаю, он готов был голыми руками рвать этих тварей на части, или передушить их всех, ровно щенков.
Одичавшие собаки, у которых где-то в глубине их собачьей души еще жили страх и уважение к человеку, почуяв его злость, поджимали хвосты и удирали. А впереди всех мчался вожак – кобель ростом с теленка, не раз доказывавший свое «атаманство» по праву самого сильного и жестокого. Что ж, теперь он еще и показал, кто тут самый умный. Молодой кобелек, уступавший вожаку по силе и опыту, но уже готовящийся бросить ему вызов, решил поспорить с человеком – оскалил зубы и зарычал…
– Ах ты, засранец! – вызверился на него Павел и треснул пса кулаком по носу.
От боли, пронзившей все тело, кобель жалобно завыл и покатился по земле, а Павел, ухватил его за задние лапы, рывком поднял трехпудовую тушу, «приложил» о землю и, раскрутив над головой, бросил вслед удиравшим падальщикам.
Отойдя к реке, Павел опустился на колени, напился и умылся. Вроде стало легче. Но когда поднимался, почувствовал, как его «повело». Превозмогая себя, принялся собирать палки и ветки, валявшиеся на берегу. Набрав добрую охапку хвороста, похлопал по поясу, нащупывая кису. Когда костер разгорелся, стало веселее. Уже из последних сил Павел притащил и бросил в костер пару деревьев, срубленных кем-то из княжеских холопов.
Проснувшись, Павел поежился от утреннего холода и встал. Ныл не только бок, а все тело болело, но, в общем-то, перетерпеть было можно. С утра бы неплохо перекусить – сварить че-нить, набраться сил, прежде чем товарищей хоронить, – но есть нечего. Онцифир сказал, что в одну ночь обернутся, а к завтраку в стане будут кашу хлебать.
«Эх, Онцифир-Онцифир…» – покачал Павел головой, вспоминая, как к ним на болото пришел долговязый мужик и сообщил, что из Рыбнинска в Кирилловскую обитель пойдет малая барка с боярином и его людьми, но при них деньжата, порты дорогие и оружие! Павел пытался вразумить атамана, но что толку? Онцифиру хоть кол на голове теши – раз боярин, надобно убить! Считал, что все князья и бояре Русь ляхам предали.
Вспоминая, как пленные затеяли «плясовую», Павел поежился. Он даже и не слыхивал, чтобы ногами такие коленца выделывали, что зубы напрочь вылетали! И князь-боярин этот, как его – Даниил Иваныч? – сучок атаману в глаз забил, ровно саблю…
Павел без зазрения совести обыскал тела, снимая с убитых товарищей пояса, кисы, засапожные ножи, ложки – все, что представляло хоть какую-нибудь ценность. С Никитки-охотника стянул сапоги, с атамана не постеснялся снять кафтан и штаны. Снял бы и с остальных, но уж слишком они испачканы кровью и подраны собаками. Решив, что разберется со всем имуществом позже, сложил его в кучу и пошел искать че-нить, чем можно копать землю. Отыскал свой собственный топор да старое весло. Грести им было бы трудно из-за отколотой наполовину лопасти, но, подстрогав его немного, удалось сделать плохонькую лопату.
К полудню братская могила была вырыта. Сложив в нее убитых ватажников, Павлуха насыпал холм и, воткнув сверху крест – два деревца, связанные собственным кушаком, – встал на колени и принялся молиться. Молитв, подходящих к случаю, он не знал, но, истово прочитав раз пять «Отче наш», попросил у Господа, чтобы его сотоварищам, ставшим по злой воле разбойниками, на том свете было лучше, чем здесь. И чтобы все они встретились с теми, с кем были вынуждены расстаться, – с детьми, с женами и матерями, убитыми клятыми ляхами.
Разбойничья стряпуха Акулина не очень-то жаловала Павла. Боялась его лица, покрытого шрамами, замирала, если слышала глуховатый, словно придушенный голос. Сегодня Акулина сидела, уткнувшись Павлу в плечо, как родному брату, мочила слезами кафтан и протяжно выла. Завоешь, коли все мужики, с которыми провела на болоте несколько лет, полегли в одночасье.
Дед Мичура, услышав страшную весть, только хлопал глазами, не зная, верить или не верить. До конца поверил, когда Павел достал из-за пазухи нательные кресты и выложил их на грубый стол.
