И с должным вниманием выслушивает напутствие старшего.
– Ты все запомнил? Этот знак покажешь на границе, если встретишься с дозором. А это передашь Аэропу. Из рук в руки! И никому иному!
– Понял, учитель! – Юноша прячет за пазуху футляр с посланием. Он горд доверием старшего, и предвкушение приключений заставляет глаза гореть. Не так часто доводится младшим жрецам Дуба выбираться в большой мир, лежащий за оградой святилища. Чаще всего – не ранее, чем в бороде засеребрятся первые нити седины.
Огей! Дорога зовет!
Легко вскакивает юнец на конскую спину.
– Спеши же! Диос-Зевс с тобою!
Андроклид складывает пальцы в магическую щепоть, отгоняющую злых духов, и трижды омахивает всадника.
Прищурившись, глядит вслед ровно рванувшемуся с места кентавру.
Огей!
Если Отец Лесов не откажет в удаче, через три дня посланец Додонского Зевса достигнет Скодры…
…Ужас, как всегда, явился без предупреждения, под самое утро, и был он ярко-желтым, как бесконечные нисейские барханы, и серым, как небо солончака за миг до пробуждения солнца, и еще – голубовато-ледяным, изрезанным сетью кровавых прожилок, словно бешеные глаза жуткого, ни на миг не званного гостя, которого нельзя называть по имени, ибо подлинное имя ему есть:
Ужас.
Темно-пурпурный плащ ниспадал с плеч предрассветного морока широкими, тщательно разобранными складками, золотые узоры нагрудника дерзко выглядывали из-под наплывов драгоценной ткани, скрепленной жемчужной фибулой на шее, широкие шальвары шелестящего синского шелка полоскались при каждом шаге, и высокая тройная тиара персидских шахиншахов венчала прорезанное двумя глубокими морщинами чело.
Таким он был на своем последнем пиршестве.
Ужас.
Он пошел неслышно, цепко ухватил за плечо и разбудил.
И тотчас, не успелось еще даже и ощутить в полной мере внезапное пробуждение, нахлынуло обычное: темная волна безумия, дремлющая в крохотной раковине, угнездившейся где-то над переносицей, пробудилась, взметнулась и растеклась по телу, лишив сил тренированные ноги…
…не вскочить!
бессильно распластав по ложу мускулистые, гнущие бронзовые прутья руки…
…не отмахнуться!
кляпом из вонючей, гнусной на вкус пены плотно-наплотно забив рот…
…не закричать!
Пустота. Тишина. Бессилие.
Ужас.
И липкий, омерзительный, привычный пот.
– Оставь меня!.. – безмолвно, одними глазами попросил Кассандр.
– Никогда… – прошелестел Ужас, ухмыльнувшись. – Ты мой должник…
Кровавые пятна-прожилки растекались в обрамлении пушистых ресниц все гуще, заливая синеву багрянцем. Тонкие струящиеся тени пальцев, возникнув невесть откуда, щемяще-медлительно подползли к изголовью, коснулись слипшихся волос наместника Македонии, погладили. Сперва – совсем чуть-чуть, будто лаская. Или – примериваясь.
Кассандр, сын Антипатра, чуть слышно застонал, и неуловимый всхлип отобрал последние силы, превратив тело в измочаленную ветошь.
Совсем как в
Тогда тоже: сначала Ужас… нет! Тогда он еще был человеком… нет, нет! Он никогда не был человеком!.. Сначала он просто заглянул в глаза; спокойно, без гнева, словно бы даже испытующе, будто пытаясь прочесть нечто затаенное во взоре молодого длиннолицего увальня, одетого вызывающе бедно для сверкающих лалами и хризолитами палат вавилонского дворца… Он заглянул прямо в лицо Кассандру и коснулся его волос, как бы поглаживая…
Ухватил крепко-накрепко, чтобы не вырвался.
Намотал кудри на пальцы.
И – ударил.
Затылком о мраморную колонну.
Белую, в легчайших голубоватых разводах колонну пиршественного покоя. Полированный камень мгновенно окрасился в красное. В самый первый миг боли совсем не было, и не было понимания, что бьют для того, чтобы убить, а было одно только огромное, совсем незнакомое изумление.
А затем – ослепительная желто-красная вспышка.
И боль.
И тьма.
Та самая ноющая тьма, что приходит с тех пор время от времени, и сбивает с ног, и заставляет измученное, хрипящее тело корчиться в судорогах, и заливает подбородок сизой пузырчатой пеной.
Тьма, рожденная болью и окровавленным мрамором.
– За что?
– За то, что ты убил меня…
Оказывается, Ужас способен улыбаться, и во рту у него сверкают длинные изогнутые клыки.
– Я не убивал тебя!
– Не лги!
– Я убил тебя позже, – тихо и покорно соглашается Кассандр, сын Антипатра.
