— Я его вчера битых два часа уговаривал, пока уговорил.
— Ну да! — воскликнула я. — Да ты разве его знаешь?
Дед кивнул.
— А как же. Тоже мой пациент, из железнодорожной поликлиники, я всю их историю знаю, впрочем, кому в нашем городе об этом не известно?
Дед прошел мимо, Майя сказала:
— Ручаюсь, это он уговорил нашего главного, чтобы ее обратно взяли в больницу.
— Очень может быть, — согласилась я.
Майя промолвила задумчиво:
— А ты, Маша, счастливая.
— Чем же? — спросила я.
— У тебя такой дед…
Как Майя предполагала, так и было на самом деле: Турич ни за что не хотел принимать обратно Клавдию Петровну.
— Убежала, туда ей и дорога, пусть теперь лечится как знает…
Но дед все-таки не отставал от него и в конце концов сумел уговорить.
— Мы врачи, мы не имеем права мстить, злорадствовать, плохо относиться, — говорил дед, — для нас нет хороших или плохих больных, нет любимчиков и козлищ, для нас существуют одни больные, а больные всегда правы…
Все это передала нам вездесущая Федоровна. Как это ей удалось услышать разговор деда с Туричем, почему она оказалась вроде бы рядом, все это знала только она, но как бы там ни было, Клавдию Петровну снова зачислили в больницу и она продолжала лечиться.
Мы с Майей иной раз спорили; она считала, что Клавдия Петровна начисто позабыла о Бобике, а по-моему, она продолжала страдать о нем и безуспешно ожидать его каждый вечер. Забегая вперед, скажу: Клавдия Петровна вернулась домой и продолжала совместную жизнь со своим мужем, а Бобик, по слухам, отпраздновал веселую свадьбу с Дусей Карташовой, которая работала на текстильной фабрике вместе с Клавдией Петровной.
Однажды (уже кончилась вторая моя неделя в больнице) дед сказал:
— Еще дня три, от силы четыре — и тебя выпишут.
Боже мой, подумала я, неужели возможно такое счастье? И я снова буду такой же, какой была раньше, буду ходить по улицам, дышать свежим воздухом, сидеть за своей партой и спать в своей постели?
Конечно, я подружилась с Майей, и дед был рядом, так что я не чувствовала себя одинокой, но все же до того хотелось уйти из больницы, покинуть ее навсегда и больше никогда, никогда в жизни не попадать в ее стены!
Настал мой последний день в больнице. Должно быть, меня поймет каждый: это были самые долгие, самые мучительные часы, которые тянулись невообразимо медленно. Дед еще прошлым вечером сказал, что сам выполнит все формальности, возьмет выписку из истории болезни и заберет меня с собой. Я ждала его все время, но у него было, по его словам, еще множество дел, надо, как и всегда, осмотреть больных, записать в истории болезни то, что и следовало записать, проверить дежурных по отделениям. Одним словом, он все не являлся за мной, и я, признаюсь, извелась.
Чтобы как-то убить время, я решила спуститься в больничный сад.
«Погуляю немного, а потом, глядишь, и дед освободится, придет за мной», — подумала я.
Сад был большой, запущенный, с одичавшими яблонями и вишнями.
Стоял на редкость теплый октябрь, трава, обычно очень густая, доходившая чуть ли не до колен, была кое-где скошена и теперь медленно высыхала под не по-осеннему жарким солнцем, превращаясь в сено, которому, как я полагала, суждено стать зимним кормом для старой кобылы Параболы.
Я прошла немного вперед. На ветвях яблонь гнездились последние птицы, перелетавшие с одной ветки на другую. Время от времени слышалось грозное жужжание шмеля, еще с весны решившего не сдаваться и потому сумевшего дожить до осени; или это был вовсе не шмель, а какое-то другое, совершенно неведомое мне насекомое?
Внезапно до меня донесся чей-то говор. Я прислушалась, узнала голос деда. Он говорил негромко, то замолкая, то снова начиная говорить.
«С кем это он?» — подумала я и решила подкрасться незаметно, а после выскочить, закричать во все горло: «Я уже здорова!»
Я тихо пробралась еще немного вперед и увидела деда. Он был не один, возле дуплистой старой яблони, спиной к стволу, стояла женщина.
Я сумела хорошо разглядеть ее лицо. Она была решительно незнакома мне; темно-русые волосы ее были собраны на затылке в тугой, низко спускавшийся на затылок узел, темные, длинные брови, яркий на бледном лице рот и глаза, не понять какого цвета, то ли зеленоватые, то ли светло-голубые, в густых, наверное, слегка подкрашенных ресницах.
«Красивая, — подумала я, — кто же это? Почему я не знала, никогда раньше не видела ее?»
Я услышала ее голос, медленный, низкий, отчетливо произносивший слова:
— Алешенька, а как нога, скажи правду?
— Нормально, — ответил дед, — сперва протез натирал немного, потом обошлось как-то.
— Правду говоришь? — настаивала она. — Ничего не скрываешь от меня?
— Ничего я не скрываю, — ответил дед.
Казалось, она не в силах была отвести от него взгляд.
— Родной ты мой, неужели это ты? — спросила. — Ты, в самом деле?
Закинула руки на его плечи, прижалась лицом к его лицу.
А дед обеими руками взял ее голову, потом стал целовать ее щеки, глаза, губы.
— И я не верю, — сказал, — клянусь, мне все кажется, это снится, даю слово…
Хрустнула ветка под моей ногой, женщина вздрогнула:
— Здесь кто-то есть…
Дед оглянулся, посмотрел вокруг себя:
