«Кто, интересно, старше, он или я?» — подумал Корсаков. Шофер слегка повернул голову; светлые, с яркими белками глаза, выгоревшие брови, недлинные, но густые, толстогубый рот.
«Нет, я старше, — решил Корсаков. — Безусловно старше!»
Он не заметил, как заснул. Очнулся от громкого голоса:
— Приехали…
Открыл глаза, огляделся. На дороге стоял столб с дощечкой посередине, на дощечке крупные буквы, белым по красному: «Гусино».
— Да, — сказал Корсаков, — приехали.
— Подождать? — спросил шофер, заглушив мотор.
— Спасибо, не нужно, — ответил Корсаков.
Он увидел деревню на холме, всю в деревьях, роняющих листья на землю, ровный порядок домов на широкой сельской улице; дома, как ему показалось, добротные, крепко строенные, окруженные хорошими, прочными на вид заборами.
Нет, все было не так, как ему помнилось, да и вряд ли могло все остаться таким, каким было, ведь прошло столько лет с того самого дня, когда Дуся нашла его на опушке леса и на своих руках перетащила к себе в дом.
Он шел улицей решительно незнакомой, куры рылись в прибитой дождем пыли, деловито пробегали собаки, и большие и маленькие, впереди шагал человек, молодой или старый — со спины не разобрать.
На угловом доме к крыше был прибит красный флаг.
«Должно быть, сельсовет», — догадался Корсаков и не ошибся. На пороге сидела старуха, обирая темными узловатыми пальцами большую головку подсолнечника. В ее фартук дождем сыпались белые незрелые семечки.
— Простите, это сельсовет? — спросил Корсаков, подойдя ближе.
Старуха подняла на него глаза, когда-то, должно быть, голубые, яркие, а теперь окончательно выцветшие, слезящиеся.
— Да, батюшка, — ответила певуче. — Сельсовет, чему же еще быть, ясно, что сельсовет.
— А председатель сельсовета у себя?
Старуха покачала головой:
— Нет, батюшка, никого нонеча нет, одна я за всех осталася.
— Где же они все? — спросил Корсаков.
— Председатель в город поехал, дело у него там какое-то, а секлетарь в декрет пошла, не нынче-завтра родит…
— Так, — сказал Корсаков.
Старуха выжидательно глядела на него слезящимися глазами.
— Скажите, бабушка, — начал Корсаков, — не знаете случайно, где живет Дуся Кергетова?
— Кергетова? — переспросила старуха. — Это какая же Кергетова? — И пояснила: — У нас, почитай, все село Кергетовы.
— И все родственники? — удивился Корсаков.
— Да нет, тут вот что приключилось… — Старуха, видимо, рада была побеседовать с приезжим человеком, то ли давно ни с кем не приходилось говорить, то ли хотелось показать, какая она всезнающая. — Гусином-то мы стали надысь, недавно, может, лет с полсотни, не больше, я еще Кергеты застала, мы тогда Кергетами прозывались, а потом у нас избача убили, Гусин по фамилии, хороший мужчина был, вежливый, со всеми, бывалочи, за ручку здоровается и домой ко всем, бывалочи, придет, поговорит, обо всем как есть расспросит, а его кулаки и прикончили, аккурат когда он полем в свою избу-читальню шел. И долго найти убивцев не могли, а опосля все едино нашли, как ниточка не завивайся, а все кончик найдется…
— Сколько лет, как его убили? — спросил Корсаков.
— Сейчас посчитаю, — ответила старуха, наверно, мысленно начала подсчитывать, потом сказала: — Мне, милок, сейчас вроде бы за восемь десятков, а тогда вроде бы под тридцатку миновало, аккурат мой старшенький тогда в школу пошел учиться. С той самой поры мы Гусином стали называться.
— Выходит, вы тоже Кергетова? — спросил Корсаков.
Старуха с готовностью кивнула головой.
— Я же тебе говорю, милок, у нас все в деревне Кергетовы, только не думай, не родичи мы, просто, как теперь говорят, одну фамилию носим…
— Однофамильцы, одним словом, — вставил Корсаков.
— Вот-вот, оно самое. Так кого же тебе надобно? Какую такую Дусю? Ты мне скажи, где она живет?
— Где живет? Тогда, когда я ее знал, она жила неподалеку от опушки леса…
— На самом краю?
— Вроде недалеко от края села.
— Так, стало быть. Одна жила?
— Одна. Муж у нее на фронт ушел.
Двумя темными худыми пальцами старуха вытерла узкие, в сборочку, губы.
— У нас, милок, в ту годину все мужья на фронт ушли, все как есть.
— Она с мужем жила недолго, — вспомнил Корсаков. — Потом он ушел от нее, уехал в районный город какой-то, к продавщице ушел, а она, Дуся, осталась жить с его родителями…
— Постой, да это, никак, Дуся — Савелия жена? Ну да, она самая, — старуха оживилась, выцветшие глаза ее просветлели. — Как же, она их и схоронила, стариков обоих, а мужик ейный ушел тадысь на фронт…
— Где она? — спросил Корсаков, внезапно почувствовав, как часто и гулко забилось сердце. Вот ведь как бывает, казалось бы, столько лет не виделись и каждый жил по-своему, отдельно один от другого, а тут от одной лишь мысли, что сейчас, через несколько минут он увидит Дусю, встретится лицом к лицу с нею, стало душно и трудно дышать. Должно быть, правду тогда сказал он ей: «Ты вошла в мою жизнь и никогда из нее не выйдешь, пока я жив…»
А она ничего не ответила ему, только поглядела на него, и он понял, что он тоже вошел в ее жизнь на веки вечные, вошел до того самого часа, пока она будет жить…
