Гоцман молча кивнул. Они миновали проходной двор, свернули в еще одну подворотню и остановились у маленькой, ничем не примечательной двери, которая запиралась на амбарный замок. Давид трижды бухнул в дверь кулаком.
— Давид Маркович!.. — радостно отозвалась пожилая женщина, отворившая на стук. Из недр дома до офицеров донеслись ароматы чего-то упоительно вкусного. — А я уже думала, шо вы окончательно променяли мое домашнее на свое казенное… И вам доброго дня, товарищ майор. Сразу предупреждаю, цены коммерческие, но зато ж я кормлю вас не так, как кормят эти военные столовки, а от души!..
— Ну, раз от души, то за ценой не постоим, — скосив глаза на Давида, весело ответил Кречетов. — А что у вас сегодня?
— Борщ холодный, макароны по-флотски и компот на третье.
— А я бы, пожалуй, выпил холодного молока, — заявил Кречетов.
Хозяйка радостно закивала:
— Любой каприз за ваши деньги, товарищ майор… Вскоре Гоцман с Кречетовым уже сидели в чисто убранной прохладной комнатке за столом, накрытым белой скатертью. Давид, жуя макароны, изучал взглядом майора. А тот с аппетитом ел, весело поглядывая вокруг. «В конце концов, он ведь не виноват в том, шо сегодня ночью убили Фиму», — подумал Гоцман.
— Ф-фу-х, как на душе полегчало… — удовлетворенно выдохнул майор, отставляя пустую тарелку и беря стакан с заказанным Давидом молоком. Гоцман непроизвольно дернулся, но говорить ничего не стал. — Теперь можно и поговорить… Докладываю. — Тон офицера стал деловым, он понизил голос. — Первое. Решением военного прокурора округа следователь Наимов от дела отстранен, теперь им занимаюсь я. Второе… Мы проверили склад и сумскую часть. В общем, кроме обмундирования оттуда еще уплыли трофейная посуда и целый ящик патефонных иголок. Между делом выяснили, что это — личное имущество командира… Вывез из Германии.
— Патефонные иголки? — задумчиво протянул Гоцман, выуживая из компота вареную грушу. — Дорогая вещь.
— Да. Уплыли и не приплыли. И я подозреваю, что по этому маршруту у нас еще много чего плавает… А у вас что?
— Работаем, — скупо ответил Гоцман. Расплатившись с хозяйкой, они вышли на улицу.
— Здрасте, Дава Маркович! — бодрым хором выкрикнула компания пацанов лет четырнадцати, игравшая на солнцепеке в расшибалочку. Гоцман хмуро кивнул в ответ.
— Давид Маркович, вы какой-то утомленный, — глядя на Гоцмана, сочувственно произнес Кречетов. — Надо бы вам развеяться… Сходить, что ли, в оперу или на концерт… Вы ж одессит. Вы любите оперу?
— А шо, все одесситы любят оперу? — сквозь зубы осведомился Гоцман.
— Ну, мне так казалось, — улыбнулся майор. — Могу взять для вас контрамарку. Хотите?
Гоцман взялся за отполированную сотнями ладоней деревянную ручку входа в УГРО:
— В другой раз… Всего хорошего.
Фима лежал в гробу спокойный, только очень уставший. На его горбоносом лице проступили все морщины, накопившиеся за жизнь, все неудачи и недуги, все обиды и раны, все разочарования. Перед Гоцманом лежал, скрестив на груди руки, безмерно усталый странник, наконец-то нашедший последний приют. Давид наклонился и поцеловал его холодный лоб.
Речей не было. Какие уж там речи?.. Только супился, дергая себя за седой ус, полковник Омельянчук, горестно вздыхал капитан Леха Якименко, размазывал кулаком слезы по щекам Васька Соболь. А рядом с ними стояли, почтительно сдернув кепчонки, ученики и наследники былой славы Фимы — молодые одесские щипачи-карманники. И никто никого не трогал. Горе объединило всех. Остро, терпко пахли цветы, которые люди молча клали в изголовье гроба. По черному крепу венка, который щипачи поставили у гроба, вились аккуратно выведенные белым слова: «Спи спокойно, дорогой Фима! Твой бесценный опыт — лучшее подспорье в нашей тяжелой работе! От коллег и друзей».
Земля на кладбище ссохлась от жары. Гоцман первым бросил в могилу пыльную горсть, поклонился другу в последний раз. Отошел, уступая место другим, глядя перед собой сузившимися глазами.
«Я найду его, Фима. Спи спокойно».
Идя по улице Ленина, бывшей Ришельевской, к зданию Одесского театра оперы и балета, майор Кречетов в который раз невольно им залюбовался. Прекрасный театр… Нарядный, напоминающий чудесный торт c кремом, затейливо украшенный кондитером. Сравнение заставило офицера улыбнуться. Он запрокинул голову, разглядывая скульптурную группу, украшавшую фасад, — четыре разъяренные пантеры, запряженные в колесницу, которой правит Мельпомена, покровительница изящных искусств… На фронтоне римские цифры указывали годы постройки здания — 1883—1887. А ниже с типично одесским юмором лаконично упоминался пожар двадцатилетней давности: «Театр горел».
