- Не по-людски же, Давид Маркович! - не слушая его, хлюпнул носом Леха. - Вы на мене как на вошь… А я в школу младшего комсостава милиции пошел только из-за вас! Шобы с вами рядом быть!…
- Так за шо сейчас?!
Леха поднял на Гоцмана осоловевшие глаза. Слезы висели у него на кончиках усов.
- За шо?!. А ночью?!. Вы даже с дядей Ештой разговаривали… Он - вор, а вы к нему с уважением! А на мене?! А на мене взглянул, как на врага!… С Кречетовым - душевно, а со мной… На фронте последним делились…
- Взглянул - не взглянул, - поморщился Гоцман. - Шо ты как баба?!
Леха схватился за кобуру, попытался ее расстегнуть негнущимися пальцами.
- Шо ты кобур-то мацаешь, - грустно усмехнулся Давид, - там же нет ничего…
Разведчик-Якименко кулаком вытер слезы с лица. Отвернувшись, тихо, но непреклонно, пробурчал:
- Застрелюсь.
- Во, погляди. - Давид сунул ему под нос увесистый кукиш.
Пару минут оба молчали. Наконец Гоцман хлопнул капитана по плечу:
- Ладно. Извини. С допросом я правда намудрил. Но голова же едет, Леша, от того, шо творится… - Он, морщась, втянул носом воздух, вздохнул: - И шо за шмурдяк ты пил? Не мог в бадегу зайти как нормальный человек?…
Якименко только виновато пожал плечами:
- Не помню. Я на Соборку пришел, смотрю - там ребята за футбол говорят… За «Пищевик». Отмечают вчерашнюю победу над Домом офицеров Тбилиси…
- Какой счет? - напрягся Давид.
- Три-два… Макара Гончаренко, говорят, уважаешь?… Я говорю - ребята, я вообще за ДКА болею, но сегодня мне просто очень плохо. А, ну раз плохо, тогда давай за Гончаренко… Ну шо, нормальный ж нападающий, хоть ему уже и тридцать два… Вот до войны, в киевском «Динамо» он был бог… Потом за Махарадзе, он тоже вчера забил. Потом - Витю Близинского уважаешь?… Ну шо, нормальный ж вратарь…
Футбольный монолог Лехи прервал сильно довольный собой Васька Соболь. Пахло от него не дай боже, похуже, чем от Лехи, и Гоцман непроизвольно зажал нос рукой. Зато в здоровой руке Васька держал сразу три пистолета - два ТТ и «вальтер». И был он похож на продавца, вышедшего с товаром на Привоз. Правда, с товара активно капало.
- Ну и какой из них? - весело осведомился Соболь, сгружая добро на траву.
Леха брезгливо приподнял за ствол ТТ:
- Во… Только ж мыть его надо теперь.
- Его не мыть надо, а выкидывать к чертовой матери, - процедил Давид. - Ладно… Васек, за проявленную смекалку, мужество и героизм объявляю тебе благодарность с занесением в личное дело… Капитана Якименко поручаю тебе под твою личную ответственность. В управлении сдашь его Довжику с рук на руки и, когда окончательно придет в себя, пусть напишет объяснительную на имя Омельянчука о причинах утери табельного оружия… Понял?…
- Так точно! - хором ответили Соболь и Якименко.
- Ну вот, - кивнул Давид. - Поехали до Кречетова, я хоть посплю часок…
Оперный театр дружно аплодировал. На сцену, мелко семеня, выплыл администратор Шумяцкий в роскошном бостоновом костюме. Его круглое личико источало благодушие и важность.
- Наш концерт продолжается, - чуть привстав на носки, тонким голосом возвестил он. - И сейчас для вас поет молодая артистка Одесской областной филармонии Антонина Царько! Она исполнит песню, в которой рассказывается про героических итальянских партизан - борцов с фашистами! «Два сольди»!…
Сидевший в ложе бельэтажа Кречетов усмехнулся, подался вперед, облокотясь о бордюр ложи, и поднес к глазам отделанный перламутром маленький бинокль.
Зал зааплодировал снова - Тоня появилась из-за кулис. В цветастом крепдешиновом платье она была чудо как хороша. Вот только лицо Тонечки, обычно румяное, отливало неестественной белизной. Кречетов прищурился в бинокль - нет, определенно бледная!… «Наверное, гримерша перестаралась», - подумал майор, слушая знакомое фортепианное вступление к песне.
Но песня так и не началась. Аккомпаниаторша, доиграв вступление, взглянула на певицу и округлила глаза от ужаса. Лицо Тонечки неожиданно исказила жалобная, детская гримаса. Она пошатнулась, попыталась опереться на рояль, но не удержалась и упала в рост, беспомощно раскинув руки. Зал громко ахнул, аккомпаниаторша вскочила из-за рояля. Отшвырнув бинокль, Кречетов перемахнул через бордюр и бросился к сцене.
Гоцман проснулся от звука хлопнувшей двери. Схватился за гимнастерку, висящую на спинке стула, спросонья сощурился на стенные часы - сколько же времени?… Не то десять, не то одиннадцать вечера.
Кречетов пронес мимо него на руках неестественно бледную, заплаканную Тоню, приговаривая: «Все, все, маленькая, мы уже дома». Уложил ее на кровать, укрыл, бросился на кухню за водой. Суматошно вернулся, расплескивая воду на бегу, заглянул в спальню и отошел на цыпочках. Стакан поставил на сервант. Растерянно сунув руки в карманы, бестолково закружил по комнате, потом сел на подоконник, выбивая пальцами затейливый марш.
- Шо с ней? - встревоженным шепотом спросил Гоцман.
Вместо ответа Кречетов расстроенно-непонимающе отмахнулся. И вдруг вскинулся:
- Слушай, Давид… Ты вообще ел?…
- Нет.
