Впрочем, даже без его подробных ответов у меня отлегло от сердца. Во-первых, я узнала, что Талейран снова влиятелен и вернулся в особняк Галифе. Во-вторых, выяснилось, что нас не бросят в тюрьму - речь шла лишь о домашнем аресте. Конечно, капитан сказал, что в нашем положении могут произойти перемены к худшему - в зависимости от поведения Александра, но сейчас я об этом не тревожилась. Я приложу все усилия, чтобы убедить его согласиться на почетный мир с Республикой. А пока нас поселят в нашем отеле дю Шатлэ в Ренне. Мне даже разрешили взять служанку, стало быть, Маргарита будет со мной…
- У меня есть две просьбы, - сказала я медленно.
- Я слушаю вас.
- Позвольте моей горничной одеть Филиппа. Я беспокоюсь о ребенке. Думаю, капитан, вас никто не упрекнет, если вы сжалитесь над малышом.
Он кивнул, и Маргарита сразу же отправилась в дом, сопровождаемая солдатом.
- Что вы еще хотели попросить?
- Мне не хотелось бы обсуждать с вами мое положение, но ситуация обязывает: я беременна, сударь. Я не могу ехать в Ренн галопом. Я дурно себя чувствую.
- Вас повезут в карете. Она уже готова. Вы можете ни о чем не беспокоиться. Республиканцы - не звери, гражданка, и знают толк в вежливости. Неужели у вас не было возможности в этом убедиться?
- О, много раз, - сказала я со вздохом. - В Консьержери и на площади Революции.
Впрочем, по отношению к капитану я слегка кривила душой: он хоть и исполнял свои обязанности, но был достаточно вежлив. Заметив, что своей надменностью я и его настраиваю на такой же лад, я уже мягче спросила:
- Скажите все-таки, что может нам грозить?
- Если Александр дю Шатлэ не смирится и не подчинится требованиям первого консула, вас переведут в тюрьму. А потом, возможно, вышлют в Гвиану.
- Что, и малышей тоже? - вскричала я в ужасе.
- Таков закон, гражданка.
Я прокляла в душе и этот закон, и Директорию, которая его приняла, и нынешнее правительство этих трех дурацких консулов. Мне вспомнились слова Александра: в случае опасности он советовал разыскать Фан-Лера и рассказать ему все. Но я была лишена возможности последовать совету мужа. Мы были так далеко от Фан-Лера и Белых Лип. И даже послать кого-то туда я не могла - нас окружал конвой солдат.
Тогда другая спасительная мысль пронзила меня, и я в порыве отчаяния спросила:
- Капитан, могу ли я написать письмо министру иностранных дел господину Талейрану?
Республиканец посмотрел на меня с нескрываемым удивлением:
- Вы знакомы с гражданином министром?
- Да. Очень хорошо знакома.
Капитан мгновение размышлял, потом покачал головой.
- Нет. Пока что вы не имеете права писать никаких писем. Вы взяты в заложники и должны быть отрезаны от всего мира. А что вы хотите? Республике надоели мятежи. Пусть ваш муж узнает, что у правительства тяжелая рука.
- Жаль, что правительство решило доказать это мне и моим детям, а не ему.
Капитан сделал знак мне следовать с дочерьми к карете и вполголоса пробормотал, что сообщит своему командованию о моем желании написать Талейрану, едва мы приедем в Ренн.
7
Захватив власть, генерал Бонапарт принялся наводить порядок в западных мятежных провинциях, и взялся за дело так круто, что скоро все в Бретани почувствовали: у первого консула тяжелая рука. Он использовал политику кнута и пряника. С одной стороны, наводнял Бретань войсками и беспощадно расправлялся с шуанами, а с другой - обещал крестьянам не трогать более их религию, уважать церковь и священников, полностью простить тех роялистов, которые проявят желание порвать с прошлым и перейти к нему на службу. Капитан, арестовавший нас, дал мне почитать воззвание корсиканца, распространявшееся по всему французскому Западу.
