- Именно вы должны выбрать это место, мадам.
- Я? Каким образом?
- Господин министр велел вам передать, что добрая воля первого консула может распространиться даже на то, чтобы направить герцогу дю Шатлэ личное приглашение на встречу. Вы должны сделать все, чтобы герцог принял его… чтобы первый консул не был оскорблен отказом.
- Корсиканец хочет встретиться с герцогом?
- Да. С ним и с Кадудалем. Он готов принять их в Тюильри.
В Тюильри? Это поразило меня. Как можно было понять, Бонапарт сделал своей резиденцией именно Тюильри - более чем двухсотлетний королевский дворец, еще так недавно вызывавший ненависть у парижской черни и подвергшийся жестокому разгрому 10 августа 1792 года. Это придавало словам Талейрана о новом «дворе» особую окраску и, честно говоря, наводило на определенные мысли касательно устремлений удачливого генерала.
- Вот как, корсиканец разместился во дворце французских королей? - спросила я негромко, пытаясь не слишком выдать свое изумление.
- Совсем недавно он въехал туда со своей супругой.
- А другие… консулы? Они тоже получили дворцы?
- Нет. Только первый консул. На то он и первый.
Сказав это, аббат Бернье поморщился и, отдуваясь, недовольно добавил:
- Прошу вас… э-э, прошу вас не называть господина Бонапарта корсиканцем. Вы сделали это уже дважды. Это невежливо. Да и не имеет смысла. Разве родиться на Корсике - означает иметь изъян? Тем более, что нынче он не просто корсиканец, а правитель Франции. Это всем стоит хорошенько запомнить.
Я медленно, не выпуская письмо Талейрана из рук, прошлась по гостиной. Последнюю реплику священника я оставила без внимания. До Бонапарта и его титулов мне не было дела. Но к Талейрану я не могла не прислушиваться. Два года назад он был увлечен мною, почти влюблен… Вряд ли Морис стал бы участвовать в построении ловушек для меня, это слишком мелко для человека его величины. Скорее всего, он лучше всех чувствует, в какую сторону дует ветер, и помогает первому консулу создавать то государство, которое тому желательно создавать. Видимо, взят курс на возвращение дворян во Францию. И мое собственное громкое имя может украсить этот процесс, поскольку звучит громко и олицетворяет саму французскую историю.
Но самое главное - во всей этой картине находилось место для Александра! Сердце у меня начинало чаще биться, когда я сознавала это. Место для моего возлюбленного мужа, отца моих детей, без которого я не мыслила жизни… Его приглашают в Тюильри, чтобы выслушать и что-то предложить! Было бы абсурдом считать, что это обман. Нет, для обмана не нужны такие сложные церемонии, да и возможный отказ Александра не беспокоил бы Бонапарта так сильно в этом случае. Первый консул хочет мира и желает при этом сохранить лицо, что может быть понятнее?
Наверное, довольно уже рисовать портрет Бонапарта одними только черными красками. Роялисты слишком увлеклись, делая из него исчадие ада! Он - не робеспьерист и даже не якобинец. Сказать по чести, вовсе не ему выпала сомнительная честь разжечь пламя революции. Никак не он разгромил королевский дворец Тюильри, казнил короля и гильотинировал тысячи аристократов. В горниле террора он был такой же игрушкой судьбы, как и все мы. И когда провидение вынесло его на самый верх власти, он не имел перед роялистами ни особых долгов, ни особых провинностей, потому что всегда действовал своим умом и полагался лишь на собственные силы. По сути, он подобрал власть из пыли у своих ног… почему бы не оценить благородство, с которым он нынче протягивает роялистам руку дружбы? В эту схему, конечно, не очень-то вписывалось кровавое побоище, устроенное Бонапартом в 1795 году на паперти церкви святого Роха, но мне так хотелось верить в радужную картину, которое рисовало мне воображение, что я в тот момент отметала неудобные детали.
Жить с Александром во Франции, видеть его на военной службе в родной стране, растить тут наших детей, навсегда забыть об эмиграции - мне казалось это невероятным счастьем. А показаться с мужем в столичном свете? Идти, опираясь на его руку, среди блестящей публики? Публики, среди которой, возможно, найдутся мои давние знакомые из старого Версаля! Удовольствие, казавшееся мне до сих пор недостижимым… Нет, я никогда не упущу этот шанс! Ради Филиппа, ради наших будущих детей, Реми Кристофа или Мари Клер, я использую все свое влияние на герцога, чтобы тот встретился с Бонапартом лично… и лично выяснил, что генерал из себя представляет.
Я мгновение смотрела, как в свете угасающего зимнего дня танцуют снежинки за окном. Потом повернулась к аббату, который не без жадности поедал бисквиты и прихлебывал вино.
- Я решила, святой отец.
Священник утер губы салфеткой и, откинувшись в кресле, выжидательно уставился на меня.
- Похвально, что вы не заставили меня ждать. Дорога была весьма утомительна, я простудился, мне пора и отдохнуть. Итак, что же… что вы решили, дочь моя?
Я чуть помедлила, а потом четко произнесла:
- Передайте господину де Талейрану, что первый консул может без опасений присылать приглашение. Обид для него не будет.
