Атос хотел сказать, что ее невозможно оскорбить, напомнить ей о клейме лилии на плече, но слова не смогли сорваться с губ, он совсем недавно, еще не зная имени женщины, истинно верил, что поведение друга бесчестно, сейчас, поняв, кем была эта несчастная, когда он узнал, что гасконец соблазнил и обманул его жену, кровь в его жилах леденела.
– Он умрет, – повторила Миледи. – Сначала она, потом он.
У Атоса потемнело в глазах. Глядя ей в глаза, он знал, почему она сказала эту фразу, она хотела напомнить ему о том, что он принес ее в жертву своей чести. Он встал, выхватил из-за пояса пистолет и взвел курок.
Миледи, бледная как смерть, пыталась вскрикнуть, но язык не повиновался ей, и с оцепеневших уст сорвался только хриплый звук, не имевший ни малейшего сходства с человеческой речью и напоминавший скорее рычание дикого зверя; вплотную прижавшись к темной стене, с разметавшимися волосами, она казалась воплощением ужаса.
Атос медленно поднял пистолет, вытянул руку так, что дуло почти касалось лба Миледи, и голосом еще более устрашающим, оттого что в нем звучали спокойствие и непоколебимая решимость, произнес:
– Сударыня, вы сию же минуту отдадите мне бумагу, которую подписал кардинал, или, клянусь жизнью, я пущу вам пулю в лоб!
Миледи, до этого испуганно вжимавшаяся в стену, вдруг выпрямилась. Она испытала странное чувство спокойствия, которое бывало с ней всего несколько раз, что-то в глазах и словах мужа заставило ее усомниться в этой клятве. Если бы он поклялся памятью отца, честью, вот тут бы она не задумываясь отдала ему документ, но когда он произнес клятву на своей жизни, она как будто впервые за весь разговор по-настоящему посмотрела на него: за последние шесть лет жизнь не была благосклонна к нему, он явно много пил, заметно похудел, она со злорадством поняла, что ее убийство не принесло ему радости и удовлетворения.
– Вы не посмеете, благородный Атос, вы не убьете меня второй раз, – с иронией произнесла она.
В душе Атоса, ранее именуемого графом де Ла Фер, была настоящая битва. Как он ненавидел ту, которая разрушила его жизнь, погубила его любовь, заставила забыть свое доброе имя, посмеялась над ним шесть лет назад. Он противостоял семье, когда брал ее без приданого в жены, был готов бороться со всем миром. Но, увидев клеймо… понял, как сильно был обманут.
Сейчас, видя это прекрасное лицо, золотистые волосы, чувствуя ее дыхание, он уже не был уверен, что сделал правильный выбор, повесив ее тогда. Да, честь и долг говорили в нем о верности выбора, но сердце… Оно ликовало, видя, что его жена жива, что он так и не стал «всего лишь убийцей». Сейчас его рука, держащая оружие у ее виска, вовсе не была тверда.
– Анна, отдайте мне документ и убирайтесь отсюда. Иначе…
– Иначе что? Пристрелите безоружную женщину? Ну же, стреляйте. – Анна де Бейль, Шарлотта Баксон, она же Миледи Винтер, вряд ли могла спокойно объяснить, чего она добивалась. Возможно, это была ее месть – довести до исступления своего убийцу, возможно, ей самой хотелось понять, как далеко он зайдет. Она чувствовала какую-то власть и силу в этот момент, интуиция подсказывала, что муж вовсе не так равнодушен и спокоен, как хочет казаться.
Атос не мог сказать, что именно толкнуло его к этому действию. Он вряд ли смог бы объяснить, чем именно руководствовался в этот момент. Небывалая ярость, которая двигала им несколько минут назад, когда он направил оружие на супругу, трансформировалась в обжигающую страсть, желание обладать ею, вновь ощутить ее вкус. Все сознательные мысли улетучились. Единственное, что он помнил, это то, что через секунду после слов Миледи он уже откинул оружие в дальний угол и с неистовством и самозабвением целовал свою жену. С того момента, как на той злополучной охоте он повесил Анну, он держался от всех женщин подальше. Только вино скрашивало его будни, любой мушкетер бы поклялся, что Атоса не интересуют женщины. Но как же они ошибались. Только одна она могла так разжечь его кровь, что от флегматичного и апатичного мушкетера не осталось и следа.
Миледи на долю секунду опешила от его напора, но через минуту уже, в свою очередь, отдавалась полностью поцелую, она вовсе не была безвольным игроком. Ох, как же он умел целоваться, у Анны прямо все внутри скрутилось от желания только от прикосновения его губ к ее коже. Скоро плащ и камзол Атоса уже были отброшены в сторону, а она сама увлекла мужа на кровать следом за собой.
* * *
Когда все закончилось, Атос тяжело вздохнул, глядя в потолок.
– Сударыня, – прохрипел граф, но сразу запнулся.
Что тут можно добавить? Разве можно вернуться к тому, что было, к угрозам, равнодушию после того, что только что произошло? Слияние с ней было сродни одержимости, он погрузился в мир ощущений, чувств, его израненная душа начала испытывать всю гамму переживаний, он был как слепой, который после чудесного снадобья прозрел и теперь щурился от яркости мира.
