Впервые с тех пор, как Эруар де Бельперш служил при особе короля, с ним обращались так грубо, как с последним поваренком каким-нибудь.
— Нет, никогда я не скреплял печатью этого письма, никогда не диктовал писцу ничего подобного, — сказал король, когда камергер поспешил удалиться из спальни.
Он внимательно разглядывал бумагу, подносил к глазам то одну, то другую половину печати, которую сломали, открывая письмо, взял даже из ящика комода хрустальную лупу.
— А не может так быть, брат мой, — спросил Робер, — чтобы вашу печать подделали?
— Нет, не может. Чеканщики, зная, что печати могут подделать, весьма искусно, и притом нарочно, вносят тайком, особенно в печати короля и больших сеньоров, какой-нибудь крохотный недостаток. Посмотри на букву «Л» в моем имени: видишь трещинку в жезле и полую точечку в окаймляющей листве?
— А не отлепили ли эту печать от какого-нибудь другого документа? — спросил Робер.
— Бывает, и впрямь, говорят, бывает такое: снимают ее нагретым лезвием бритвы или еще каким-нибудь способом; мой канцлер утверждает, будто так делают.
Лицо Робера приняло наивное выражение человека, которому сообщают то, о чем он даже и не подозревал. Однако сердце сильнее заколотилось в груди.
— Но этого ни в коем случае быть не могло, — продолжал Филипп, — ибо я с умыслом пользуюсь малой своей печатью, только когда знаю, что ее сломают, вскрывая письмо, и никогда не ставлю ее просто на листе бумаги или на кончике шнурка.
Он замолк и уставился на Робера, словно ждал от него объяснения этому странному происшествию, хотя в действительности сам мысленно старался найти тому причину.
— Стало быть, — заключил он, — у меня выкрали печать, конечно всего на несколько минут. Но кто же? И когда? Днем она лежит в кошеле, прицепленном к моему поясу, а пояс я снимаю только на ночь…
Он подошел к комоду, вынул из ящика золототканый кошель, пощупал содержащееся в нем, затем открыл и вынул малую печать из чистого золота, ручкой которой служил цветок лилии, тоже отлитый из золота.
— …и беру кошель только утром…
Последние слова он произнес медленно, словно бы с трудом; страшное подозрение закралось в его душу. Он вновь взглянул на приказ о взятии Дивион под стражу и вновь тщательно перечел его.
— Мне эта рука знакома, — проговорил он. — Это писал не Юг де Поммар, не Жак Ла Ваш, не Жофруа де Флери…
Он позвонил. В спальню вошел второй камергер, Пьер Труссо.
— Вызови мне сейчас же, если он в замке или еще где-нибудь, писца Робера Мюле; пусть идет сюда со всеми своими принадлежностями для письма.
— Этот самый Мюле, — спросил Робер, — по-моему, пишет под диктовку королевы Жанны, твоей супруги?
— Да, да. Мюле пишет то мне, то Жанне, — неопределенно промямлил Филипп VI, желая скрыть свое смущение.
Оба незаметно для себя перешли на «ты», как в те давние времена, когда Филиппу еще не снился французский престол, когда Робер еще не был пэром, а были они просто двумя неразлучными друзьями кузенами; в те времена его светлость Карл Валуа то и дело ставил Филиппу в пример Робера, твердил, что Робер-де сильнее, упорнее и разумнее ведет свои дела.
Мюле оказался в замке. Он прибежал запыхавшись со своим ящиком под мышкой и, склонившись, облобызал королевскую длань.
— Поставь свой ящик и пиши, — приказал Филипп VI и сразу же начал диктовать: — «Возлюбленного нашего и верного прево града Парижа Жана де Милон король приветствует. И приказываем мы вам не мешкая…»
Одинаковым движением кузены сделали шаг вперед и заглянули через плечо Мюле. Почерк был тот же самый, что и в приказе об аресте.
— «…освободить из-под стражи немедля даму Жанну…»
— Дивион, — отчеканил по слогам Робер.
— «…что содержится в нашем узилище…» А где она на самом деле находится? — спросил Филипп.
— Во всяком случае, не в Шатле и не в Лувре, — ответил Робер.
— В Нельской башне, государь, — подсказал писец и возликовал душой, решив, что король оценит такое усердие и памятливость.
Кузены переглянулись и снова одинаковым жестом скрестили на груди руки.
— А ты откуда знаешь? — спросил писца король.
— Сир, мне выпала честь два дня назад писать ваш приказ о взятии этой дамы под стражу.
— А кто тебе этот приказ продиктовал?
— Королева, сир; она говорила, что у вас нет времени и что вы поручили это дело ей. Вернее сказать, я писал две грамоты — одна о взятии под стражу, другая о заключении в темницу.
Вся кровь отхлынула от лица Филиппа, и он, раздираемый стыдом и гневом, не смел поднять глаза на своего зятя.
«Ну и негодяйка, — думал Робер. — Я всегда знал, что она меня ненавидит, но не до такой же степени, чтобы красть у мужа печать, лишь бы мне навредить… Но кто же, кто мог донести на меня?»
— Вы еще не кончили, сир? — спросил он.
— Верно, верно, — с трудом оторвался от своих мыслей Филипп.
Он продиктовал заключительную фразу. Писец зажег свечу, накапал немножко красного воска на сложенный вдвое листок и подал его королю, чтобы тот приложил малую печать.
