Их было слишком много. Адель отвлек их внимание на себя и устремился прочь, подальше от обессиленного Острона, но не успел, теперь окружили его, и очень скоро у него почти не осталось места для того, чтобы уклониться.
Острон видел, как зазубренные лезвия одно за другим вонзились в живую человеческую плоть, сразу четыре, со всех сторон. Адель раскрыл рот, но не издал ни звука. Оглянулся.
-- Беги, -- скорее почувствовал, чем услышал, Острон.
Взметнулись каштановые волосы, опадая, закрыли лицо молодого нари. Где-то там, в переулке, еще шла битва, но Острон не слышал и не видел ее; отчаяние душило его, жгло, поднималось яростным пламенем, пока не достигло глотки.
Острон кричал. Отвратительные морды одержимых повернулись к нему и скалились своими гнилыми ртами, их палаши дурной стали тускло блестели, лохмотья развевались на северном ветру.
Пламя обжигало. Острон запрокинул голову, глядя невидящими глазами в небо; в его глазах было пламя, огонь вспыхнул сначала вокруг его плеч, и парень неосознанным жестом стряхнул его. Оранжевые языки полились на камни, но не потухли. Это было особенное пламя, то, которое так просто не погасишь.
Одержимые напуганно отшатнулись, на их лицах показался ужас; первым загорелся тот, что был ближе всех к Острону, почти мгновенно обратился в факел и ринулся бежать, прочь, подальше от ужасного нари. Он поджег собой еще троих, пробегая между ними, врезался в шайку безумцев, бежавшую по переулку следом за воинами Тейшарка, и упал. Его топтали, а он все горел, уже мертвый, и поджигал проходящих мимо.
Острон медленно поднялся на ноги. Ятаган в его левой руке охватило синеватое пламя, такое же, как у Халика, только ярче, сильнее; подняв меч, будто факел, нари пошел вперед.
Он вышел из переулка, полыхая этим огнем, и оказался на площади. Он видел, но уже не понимал, что посреди площади у городских ворот тоже идет драка, но на этот раз люди одолевают: посреди пустого места высился Абу Кабил, в руках которого был кузнечный молот, и этот молот порхал, будто перышко, разметывая рискнувших напасть на него безумцев во все стороны -- с проломленными головами. У самых ворот мелькали синие огоньки на ятаганах Халика. Целых четыре бойца побежали открывать ворота, и это было последнее, что видел Острон; ноги его подкосились, пламя погасло, и он рухнул на колени.
Теплые руки подхватили его и потащили. Он не осознавал, кто несет его, чей голос всхлипывает рядом, чья рука бережно подхватила ятаган, который он выпустил из ладони. Ворота наконец были открыты, но Острон уже не видел этого. Ясный утренний свет хлынул на него, кто-то подсадил его на спину нервно фыркающего животного, кто-то забрался позади и обхватил его за пояс тонкими девичьими руками.
Последним, что он слышал, был топот множества копыт.
***
Небо над головой было столь светло-голубым, что казалось почти белым. Он открыл глаза и смотрел вверх, перед собой, и ему казалось, что у него нет тела; лишь потом ощущение твердой земли вернуло его в реальность.
Острон попытался поднять голову. Понемногу к нему возвращалась боль и усталость, лишь чуть-чуть смягченная коротким отдыхом, и отчаянно ныла рана на животе. Он увидел, что рядом с ним сидит дядя Мансур и смотрит куда-то вдаль. Острон поднялся на локтях.
Он лежал посреди холма, сплошь покрытого цветами. Это было настолько неправдоподобно, что на мгновение ему показалось, что он спит. Рядом сидел дядя, а поодаль он увидел сгорбившуюся Сафир. Ее длинные волосы растрепались и свисали с дрожащих плеч, касаясь земли. Сафир плакала.
Лишь тогда Острон заметил, что цветы, которыми усыпан весь холм, понемногу увядают. Прошедший неделю назад ливень принес им жизнь; беспощадная пустыня вновь отбирала ее.
Вокруг холма были видны другие люди, людей было много, кто-то лежал, кто-то сидел, и у всех был изможденный и отчаянный вид.
-- Очнулся, -- пробасил знакомый голос сзади; Острон запрокинул голову и обнаружил гигантскую тень, закрывшую солнце. Не сразу он рассмотрел, что это лишь Халик, который смотрит на него со всей высоты своего немалого роста. Слуга Мубаррада носил растрепанный драный бурнус, запятнанный чем-то темным, и его глаза запали, будто после целой ночи без сна.
-- Халик... -- хрипло прошептал Острон. Что-то мутное, что-то темное было в его голове, беспокойно ворочалось, норовя прорваться сквозь тонкую дымку сознания, и Острон почти боялся момента, когда это произойдет.
-- Кто бы мог подумать, -- сказал здоровяк, опускаясь на землю по другую сторону от парня. -- Хотя теперь мне все ясно... и воля Мубаррада, повлекшая меня тебе навстречу.
-- Что...
-- Ты Одаренный, -- негромко произнес дядя Мансур, продолжая смотреть на горизонт. -- Если б не твое пламя, многие не ушли бы живыми.
-- Ч-ч... -- начал было Острон, но замер и болезненно сжался: он почувствовал, как внутри него порвалась тоненькая пленочка, удерживавшая воспоминания. -- Боги. Адель!..
-- Адель отправился к Мубарраду, -- сказал Халик. -- Как и десятки тысяч других людей в эту ночь. Тейшарк пал... и теперь в стенах восточной твердыни устроилось зло.
