— Читаю, — расплывчато ответил он. — Скажи, ведь ты тоже знакома с теорией пространства-времени?
— Ну разумеется, — спокойно пожала плечами Волтайр. — У нас этому учат в начальных классах школы. Тебе нужно что-нибудь объяснить? Это не так уж сложно, пожалуй, попроще, чем эффект Казимира или риманово многообразие. В этой теории пространство и время рассматривается как нечто неделимое и общее, и…
— Это все я понимаю, — перебил Леарза. — Скажи, как ты думаешь, наше будущее предопределено или может изменяться? Если время — это такая же координатная ось, как высота или ширина…
— …Ведь вопрос не в этом, — сказала женщина. — Конечно, с точки зрения вселенной время предопределено. По крайней мере, в нашей теории. Как и любое другое измерение, оно существует, а значит, существует всегда, когда есть пространство… Но мы не можем знать, что ждет нас в будущем. Потому легко можно вообразить, что мы его изменяем.
— Понятно, — пробормотал Леарза и отвернулся, выглядывая в окно. За окном была мокрая темнота. — Какая же это бесполезная штука.
— Что?..
Он не ответил ей, но про себя повторил: «какая же это бесполезная штука — Дар Хубала».
В первый, пожалуй, час пребывания неожиданного кузена между ними царило несколько неуютное молчание: на перроне Теодато неловко заметил, что разговаривать здесь не слишком хорошо, и предложил поговорить о том, что привело его гостя в Тонгву, дома.
Таким образом, они отправились в небольшой старый особняк Дандоло, принадлежавший еще какому-то их общему прадеду. Моро на лошади держался так, будто провел в седле половину жизни; вообще весь его вид свидетельствовал о том, что это человек суровый, с крутым нравом, и Теодато даже немного обрадовался про себя: его худшие опасения уж точно не сбылись. Правда, возник другой вопрос: какого черта этот суровый детина с ледяными глазами ищет восстановления родственных связей? По нему уж точно не скажешь, что они ему нужны.
Но вот наконец они остались вдвоем в маленьком кабинете самого Теодато, где он предложил кузену сесть и сам устроился в одном из кресел возле журнального столика. Тот опустился в кресло напротив, и снова они уставились друг на друга, не очень понимая, что делать.
— Я догадываюсь, я свалился как снег на голову, — наконец пробасил Моро, сложил руки на груди. — Я бы и не приехал, но мой старик под конец жизни малость повредился рассудком, убедил сам себя, что он ужасно виноват перед дядей Фелицио, и буквально одолел меня своими просьбами и даже требованиями немедленно помириться с тобой.
— …Ясно, — протянул Теодато.
— Поэтому, если не возражаешь, я бы сделал совместный снимок с тобой и уехал, — продолжал суровый кузен. — Тогда папаша успокоится, и тебе я не стану надоедать. Э, надеюсь, ты не питаешь ко мне неприязни? Я, по правде говоря, никогда не понимал, зачем наши отцы так сильно разругались из-за той мелочи.
— Да я вообще не очень в курсе, из-за чего они там поругались, — признался Теодато. — Мне всегда было все равно. Но погоди, может, ты все-таки останешься в Тонгве ненадолго?
— Для чего?
— Ведь эти сплетники съедят меня с потрохами, если ты уедешь в этот же день.
На каменном лице Моро отразилось некое подобие усмешки; он кивнул.
— Это можно. Старик мне плешь проел «возобновлением прежних знакомств».
Теодато даже рассмеялся. Двоюродный братец начинал нравиться ему: что-то между ними определенно было… родственное.
В тот же вечер Теодато обнаружил, что в действительности Виченте Моро разделяет многие его взгляды. Виченте терпеть не мог старых традиций и напыщенности пожилых аристократов. Он прямо заявил, что ему все равно, что у него нет никакого таланта, хотя его родители, очевидно, переживали из-за этого и раньше сильно завидовали родителям самого Теодато. Разумеется, хотя Теодато никого не звал, к ним заявились гости: самые любопытные и нетерпеливые пришли посмотреть на приезжего под предлогом «приветствия».
— Мелкая сошка, — буркнул Виченте, когда гости разошлись, и они вдвоем с братом остались сидеть в кабинете Теодато. Между тем выяснилось также, что Моро ужасно много курит; Теодато сам был не любитель табака, однако добродушно велел прислуге принести в кабинет пепельницу, и теперь жесткое лицо Виченте то и дело еле заметно освещалось в сумраке огоньком сигареты.
— Ну да, люди поважнее подождут, пока я приглашу их к себе, — согласился Теодато, которому все больше и больше нравилась прямолинейность Виченте. — А самые важные захотят, чтобы я привел тебя к ним.
— Чувствую себя животным в зверинце.
— Не очень приятно, должно быть.
— Не то слово.
Они замолчали. В кабинете горела одна лишь настольная лампа, и остальная часть комнаты погружена была во мрак, нарушаемый только сигаретой Моро.
— Чем ты занимался в Вакии? — полюбопытствовал Теодато. — Как там вообще?
— Как… точно так же, как здесь, только поменьше масштабом, — пробормотал тот. — А что до того, чем я занимался… чем занимаются люди вроде меня? Саморазвитие, медитации, духовные практики и тому подобное… ха.
— Духовные практики? — повторил Теодато и рассмеялся. — Ну-ну.
