— Всем вам прекрасно известно, каким образом произошло некогда разделение человечества. Одни люди, преданные своей идее, не испугались боли и смерти, ушли в степь, полностью отказавшись от всех благ техники, они жили в чудовищных условиях, замерзали зимою, сходили с ума от жары летом, их женщины рожали своих детей в грязи, прямо на жесткой земле, не получая никакой помощи. Эти люди совершили подвиг и были вознаграждены Господом. Оставшиеся же предпочли более приемлемые условия существования, но оказались лишены внутреннего света… все помнят об этом, но скажите мне, скажите же: когда мы стали такими? Когда мы изменились? Когда идеалы нашего бога-предка Арлена оказались подменены иллюзиями? По какой же причине наши прадеды бежали от машин, уж не потому ли, что не в состоянии были работать со сложной техникой? Нет! Они бежали, стремясь спасти и сохранить свою человеческую душу, мятущуюся, чувственную, они хотели просто оставаться людьми и дальше. Но что теперь? Мы больше ничем не жертвуем. Мы тратим все свое время, часы, дни, недели и годы пустого времени, на какие-то духовные практики, лишенные смысла медитации, и даже если отдельные наши представители в итоге уходят в степь, чтобы завершить свою бесцельную жизнь в одиночестве, разве это ведет нас к самосовершенствованию? Нет! Наше существование — ложный путь, мы сошли с тропы, ведущей к просветлению и единению с Богом, мы превратились в… грязь. Теперь те, кого наши предки обогнали в духовном развитии, переносят лишения и невзгоды. Кто знает: что, если прогневанный нами Господь наградит своим даром кого-то из них? Мы не жалеем их теперь, и пожалеют ли они нас тогда? Если гнев Господень направит их карающую длань на нас? Вы должны понять, так дольше продолжаться не может. В единении и всепрощении — наше будущее. Необходимо изменить наше отношение к бездушным. Они должны иметь равные с нами права. Мы обладаем несметными богатствами, нажитыми их трудом, когда они ютятся в своих хижинах и продолжают работать по шестнадцать часов в сутки! Мы должны вернуться к заветам наших предков, в степь, стать слугами нашим обездоленным ближним, потому что возвышается лишь тот, кто унижает себя. Мы должны снова обрести свою смелость!..
Они сидели в полумраке, отделенные от остальных резной ширмой, и молчали. Люди слушали; десятки глаз были устремлены на оратора, но братья на него не смотрели и наблюдали исподтишка за этими лицами.
Потом уже, когда он закончил говорить, понемногу поднялся гам, они вставали со своих мест, жестикулировали, перебивали друг друга, кто-то направился к самому Кандиано: должно быть, выразить свое согласие или несогласие с его речью, а братья остались сидеть, и лишь помигивала тусклым огоньком сигарета Виченте.
— Парочке-другой, кажется, неслабо припекло от его слов, — еле слышно заметил Теодато, склонившись к столешнице в почти детской позе. — Но все остальные…
— Слишком привыкли к подобным эксцентричным выходкам, — проворчал Виченте, стряхнул пепел в хрустальное блюдце. — И, признаться, обстановка серьезно портит все впечатление от его слов. Смешно сидеть среди всей этой роскоши, разряженным в шелк и бархат, и слушать что-то про нашу смелость и степи.
— Но ведь в чем-то он неумолимо логичен.
— Да, вне всякого сомнения; сложно поспорить с тем, что аристократы отступились от своего первоначального пути. И тем не менее среди нас продолжают рождаться люди с талантом, тогда как кварталы закованных не произвели ни одного.
Теодато раскрыл было рот, желая ответить что-то, но в этот момент их уединение было нарушено: к их столику подошла хозяйка вечера, жена Камбьянико, и по-светски улыбнулась им; молодые люди поднялись со своих мест.
— Надеюсь, вы не скучаете здесь, господа.
— Что вы, госпожа Беатриче, — пробасил Моро. — Речь господина Кандиано была… очень прочувствованной.
— О да, — она закатила глаза, потом жестом пригласила их вновь сесть и сама опустилась на обитый парчой стул. — Я надеюсь, она заставила сердца наших соратников зажечься огнем. Господин Кандиано вообще прекрасный оратор, я даже не ожидала от него.
— Он человек идеи, — задумчиво произнес каменнолицый брат, — только серьезная идея может увлечь его и сделать красноречивым. Во всех остальных случаях он будет таков же, как и большинство из нас, ленивый утративший смысл своей жизни аристократ.
Она даже рассмеялась.
— Хорошо сказано, господин Виченте. Может быть, вам следовало бы также попробовать себя на поприще ритора?
— Боюсь, у меня не тот характер.
— Что же насчет вас, госпожа Беатриче? — вмешался Теодато, в глазах которого блеснул лукавый огонек. — В вашей груди не загорелось ли страстное желание отправиться в степь, как предлагает наш уважаемый оратор?
