Огромный карандаш — продолговатый, длинный, с острым кончиком грифеля из кости. Разноцветный, радужный, переливающийся на тысячи оттенков, он готов был коснуться — чего? Мироздания, конечно же, ответил кто-то за меня. Или ты ещё не поняла?
Карандаш обрушился на холст мироздания, грифель противно скрипнул, прежде чем вывел — простенькую фигуру, за ней — слово, другое, третье. Строка, предложение, абзац на непонятном мне языке. Буквы, символы, непонятные иероглифы — вдруг осознав, что могут двигаться, не хотели быть привязанными к холсту, к белому листу, не хотели быть всего лишь непонятными значками. Они складывались — вместе, как эмоции до этого. Складывались в людей, множество людей. В руках одного — меч, в руках другого — книга, третий щеголял красивой шляпой с полями. Но и этого им было мало — они хотели чувствовать, торопились предаваться радости, похоти, отчаянию, мужеству, хоть чему-нибудь. Живые, вдруг поняла я. Живые. Тебе важен статус или состояние?
Мало. Быть живыми — мало? Мало, безмолвно отвечали они мне, в тот же миг обращаясь лесом и горами, звонко журчащей речушкой, безмятежным морем и утлым суденышком посреди него. Сотней домов, десятком небоскребов — но они росли, ширились, и размножались. Не человек, повторила я про себя — целая вселенная. Сейчас карандаш нарисует ещё пару символов, ещё пару знаков — и мир станет полней — на человека, дом, или чью-то дружбу. Карандаш тупился, а фигуры выходили грубей и толще — вот-вот откуда-нибудь явиться не менее огромная точилка и подточит моего писателя — совсем на чуть-чуть. Совсем на чуть-чуть сегодня, самую малость завтра, кроху послезавтра — а вскоре от карандаша останется огрызок. Писатель старался, писатель выдавливал с кончика грифеля новые и новые истории, чтобы исчезнуть навсегда, обратиться кучкой никому не нужной стружки. А, может быть, чтобы навсегда остаться на холсте — чужими переживаниями, чужой любовью, бедой и надеждой? Я не знала…
Змей ненависти подцепил крохотные фигурки, обратил их в плеяду, в караван, крохотный парад эмоций, событий, чувств — словно я читала книгу или смотрела фильм. Смотри, малыш, смотри во все глаза. Может быть, поймешь?
Не пойму, вдруг поняла я, никогда в своей маленькой никчемной жизни я не пойму. Слишком своеобразно, да что там — слишком образно, нарочито небрежно. Карандаш-человек, могучий творец, Божество крохотных фигурок всё продолжал чертить — историю? Чью-то странную, но оттого более интересную мне, жизнь? Не знаю. Писатель — это тот, кто зачерпывает из себя страдание ложкой — побольше, да с горкой, и ляпает на бумагу, прямо в текст, так, что ли? Мне показалось, что воспоминания издеваются надо мной и всплывают — в самый неподходящий для этого момент. Или в подходящий?
Это великая идея, величие которой я не могу осознать. Крохотное чудо, что вот так же ворвется в души людей лишь буквами, а отразится — на их чувствах, мыслях, жизни. Разве не для этого пишутся книги?
Откуда-то снаружи послышался звон разбиваемого стекла — пронзительный крик умирающей бутыли. И мир содрогнулся. Карандаш, готовый выдать на гора ещё тонну крохотных судеб, вдруг остановился, приподнялся, завис над холстом в нерешительности.
Мир треснул, поняла я, мир попросту треснул в очередной раз…
Мир схлопнулся в одночасье. Схлопнулись крохотные фигурки, гигант-карандаш, змея ненависти, что тащила всех и вся за собой. Сложились, как карточный домик строки, предложения, абзацы, словно посмеялось напоследок промелькнувшее перед моими глазами троеточие. Недоговоренность, значит.
Мир торопился принять привычный для меня облик. Изгнать из меня остатки — видения, живой галлюцинации, наваждения и морока. Трюка, обеспокоенная, смотрела прямо мне в глаза, а я, кажется, глупо и счастливо улыбалась. Вот она, значит, какая — великая идея. Маленькое чудо, от которого следует как можно скорей избавиться — иначе произойдет. В воображении Диана поднимала указательный палец к потолку и читала мораль, а заканчивала тем — что ежели слушаться не буду — то оно как произойдет! Что именно «оно» и как ему следует произойти — непонятно.
Трюка, кажется, что-то говорила. Смешно двигались лошадиные губы, я почему-то только сейчас заметила, как это смешно. Захотелось улыбнуться, а шальная мысль, что чародейка сейчас больше всего похожа на рыбу, выброшенную на берег, упрямо лезла в голову и никак не хотела выходить. Я сморгнула, попыталась приподняться. Руки плохо слушались, тело, кажется, решило объявить мне полный протест и неповиновение. Хорошо, что хоть голова ещё слушалась.