День Обновления, светлейший праздник, уходящий корнями в глубины истории. Откуда пошло, уже который год спорят историки и культуроведы, а люди с каждым обновлением верят в то, что Белый Лис становится всё ближе и ближе к новому шагу. Но шаг, обновление мира, планеты, чего угодно — это все красивая присказка.
Мне в ноздри бил аромат дурманящего шампанского. Вливалась в глотку пузырящаяся, кисловатая жидкость, щекотали, подначивали, пьянили бьющие прямо в нос «газы». На столе половинка мандарина, тарелка заполнена его расчлененными на дольки собратьями. На все лады скрипит, вопит, пищит и радостно визжит телевизор, ему вторит проигрыватель радио на кухне. За окном — метель. Снежинки возносятся в своём танце, кружат хоровод. А взрослые всегда говорили, что это Морозницы их подхватывают и кружат. Просто мы не видим.
Елка стоит в углу — самая настоящая, срубленная ещё вчера. Пахнет хвоей, красиво переливается свет от самодельных гирлянд в кристальных иголках. Игрушки — красные, синие, желтые блестят новизной, хотя им уже, наверно, тысяча лет! Тысяча, конечно, не тысяча, но…
Часы тикают, а взрослые — большие, мудрые и одновременно глупые, с замиранием сердца уставились в экран. Их ожидание скоро будет оправдано, скоро придёт дяденька и расскажет, что прошлое обновление было не простым, но было светлым и радостным. А потом расскажет красивую сказку про Лиса, что прячется в белом покрывале снега, и потому у нас сейчас — зима. Он тащит на своих плечах всё новое — новое счастье, новую жизнь, новую радость. Новые игрушки, думаю я, сказав за него то, что он решил умолчать. Широкая улыбка, поднятый бокал. Смотрю в окно, пытаясь узреть — зайца, что сейчас прибежит с мешком подарков. Вслушиваюсь в каждый шорох, но взрослые смеются, взрослые гудят, взрослые витают в облаках собственных дел и забот, совсем забыв про меня. Они шумят, как пчелиный рой, заглушая все звуки. Хочется разрыдаться от обиды — так и не услышу, когда долгожданный даритель, наконец, подойдет к дому.
Плохо быть маленькой девочкой. Плохо быть маленькой…
Словно пчела ужалила от этих слов, обиженно смотрю по сторонам. Почему плохо, спрашиваю себя, почему маленькой? Я ведь уже большая, взрослая, мне уже скоро…
Плохо быть маленькой. Слова из далекого прошлого, далекой жизни, заполненной совсем иными заботами. Я — это не я. Я… кто я?
Имя с Фамилией всплывают из недр памяти, торопятся наружу, пытаясь вырваться — безмолвным криком, но не пробиваются сквозь лёд забытья. Я не помню, как меня зовут. В ужасе хватаю дядю — его ведь тоже как-то зовут и я должна прекрасно знать как именно. Неважно, я спрошу у него — а он рассмеётся себе в усы, покачает головой и ответит. И всё встанет на свои места.
Дяде всё равно, я для него не существую, я здесь — абсолютно лишний элемент. Слезы наворачиваются на щеки, норовя обратиться в самую настоящую бурю страха и отчаяния. Заплакать не получается. Мир вокруг покрывается маревом, дрожит, словно ненастоящий. А вдруг я исчезла? Вдруг я стала невидимкой? Когда-то, наверно, мечтала о таком, а сейчас хотела только одного — чтобы на меня хоть кто-нибудь, да посмотрел.
В дверь стучат — настойчиво, дерзко, грубовато, а я не могу усидеть на месте. Вскочить — прямо сейчас, юркнуть под стол, пробежать крохотным ураганом по ногам родственников, забыться — в сладостном ожидании долгожданных свертков. Что там будет? Только бы не платье, платье дарили уже и совсем недавно, с одёжкой особо-то не поиграешь…
Бабушка пошла открывать дверь в тот самый миг, когда стук прекратился. Страх — детский и настоящий на миг поселился в моей душе — а что, если заяц устал ждать? Плюнул на нерасторопную девчонку и решил, что если уж ей лень вставать и открыть ему дверь, то и…
Бабушка открыла дверь — все страхи взвыли скрипом давно несмазанных ставень и сгинули прочь. Большущий, пушистый, черный нос лоснится от налипшего снега. Не человек в костюме зайца, как говаривали в садике, а настоящий! Хочется броситься в душноту его меха, обхватить обоими руками, увлечь в свою горницу. Сказать — останься со мной — и увидеть, как он отрицательно качает головой. Мол, другие детишки только ждут.
Он смотрит на меня с ожиданием, не торопясь расчехлять заветные свертки. Нетерпеливо притоптывает не по размеру большая нога. Стишок, подсказывает кто-то — и противно хихикает. Я не помню стишка — словно и никогда не учила их. Лопоухий ждёт и благодушное выражение на мордочке сменяется сначала досадой, а потом и злостью. Сердится, того гляди зарычит.
Я оглядываюсь на взрослых — им в который раз всё равно. Гордо восседает бабушка, забыв про меня, никто не смотрит в нашу с зайцем сторону.
Не знаешь стишка, спрашивают сузившиеся глазки, а мне становится стыдно. Ведь он так старался, шёл по снегу, чтобы мне подарить — что-то там. Я старательно и безуспешно пыталась заглянуть в мешок. Он старался, а я, такая дрянная девчонка, даже самого простого не смогла сделать?
Разрыдаюсь. Что бы ни сдерживало, а вот прямо сейчас зальюсь слезами.