Дверь ухнула, заходила ходуном — Трюка не обратила на это внимание, сконцентрировавшись только на Страхе. Додавить, читалось в её заполненных злостью глазах. Как жука, как таракана, додавить, не оставив даже следа!
Громагласный рев по ту сторону двери заставил меня зажмуриться. Захотелось стать маленькой-маленькой, совсем крошечной, невидимой — лишь бы то нечто, что пока ещё не на свободе меня не заметило. Подумать только, а я ведь хотела это освободить на пару с Чернышем.
Рёв перемешался с воплем отчаяния, в котором угадывалась мольба о пощаде. Разросшаяся пантера теперь напоминала драного крохотного котенка, почти такого же, каким он пришёл сюда. Нет, читалось в его глазах, в каждой попытке бегства, в отчаянных и хаотичных движениях. Не хочу, лязгали беззубые челюсти, только не так, не так! В его глазах царила надежда — что я прямо сейчас брошусь ему на помощь. Не брошусь. Мной завладело полное бессилие. Я не строила особых надежд по своему дальнейшему будущему. После того, как Черныш исчезнет навсегда и останется черной лужицей на полу, настанет моя очередь попрощаться. Мы проиграли. Я проиграла…
Двери снесло с петель после очередной попытки. Нечто вырвалось на свободу. Последним стоном проскрипели петли, вырванные из стен. Обрушилась каменная плитка, посыпалась известь на пару с каменным крошевом. Трюка, как мне показалось, улыбнулась.
Недобро улыбнулась.
Некрасиво.
С такой улыбкой восходят на смертное ложе. Казалось, что ещё мгновение — и на её мордочке отразится истинное безумие, и смехом проскочит по стенам того, что некогда было величественной залой.
А раскрытые двери пугали таящейся в темноте неизвестностью. Чернота оттуда манила, звала, призывала любопытство пробудиться — и смотрела, позабыв обо всём. Трюка расхохоталась, как я и думала. Мне думалось, что я должна была услышать ликование, а услышала лишь безнадежность, испуг и отчаянье. Осознание того, что Трюка проиграла на пару со мной, упрямо пробивалось в мою голову. Нет, она не хотела раскрыть эти врата собственнолично. И там не пряталась жизнь, тысяча возможностей и золотые горы, о которых мне говорил Черныш. Там пряталось… что-то.
Существо, что до этого так жаждало свободы вдруг потеряло всякий интерес к миру, что, наконец, раскрыл ему свои двери. Может, он просто боялся этого безумного хохота? Никогда бы не подумала, что Трюку можно свести с ума, а вот поди же…
Зала заполнилась густым, словно молоко, туманом. Стелилась по полу, огибала резные и уцелевшие колонны, пробовала на вкус всех, кто был поблизости. Потонула где-то в его недрах единорожка, остался лишь гогот. Мне почему-то казалось, что ещё мгновение — и я услышу предсмертный вопль. Хохот не прекращался.
— Чего тебе не хватало от жизни, куколка, а?
Я молчала. Красный туман опускался все ниже, пряча от меня целый мир. Или целый мир от меня?
— Ты была бы счастлива, ты бы никогда не знала ни голода, ни горя, была бы обласкана искрой… зачем?
Мне показалось, что голос стальной волшебницы предательски дрогнул и её истерика вот-вот сменится с смеха на слезы.
Туман становился плотнее. Он собирался воедино, наконец, решив принять хоть какую-то форму. На миг всё стало виднее — вот только это была уже не та зала, в который мы были. Разноцветная, она торопилась обрадовать нас невероятными образами и мешаниной цветов. Из стен торчали деревья, водопад зеленой густой массы бил стремительным, но бесшумным потоком прямо в потолок. Сквозь оный пробивались лучи черного солнца и до бескрайности белого неба.
— Довольна? — то ли с вызовом, то ли с осуждением спросила у меня Трюка. Я приподнялась, сев на колени, наблюдая за тем, что будет дальше. Надо уходить, умолял меня здравый смысл.
Трюка вспыхнула — я видела, как её похудевшее в одночасье тельце зашлось ярким пламенем. Языки огня жадно облизывали её, норовя сожрать в любой момент — яркий луч из её рога устремился к появившемся существу. Устремился, и разбился. Разлетелся тысячью искринок от одного только прикосновения — тварь умело сдерживала ладонью натиск чародейки. Тот луч, что разрезал и убил Черныша, был для него чем-то вроде щекотки. Отчаянье в глазах Трюки приобрело новый оттенок.
Трюку подхватила когтистая красная лапа — прямо за глотку, приподняв почти до жалких остатков потолка. Единорожка не увернулась, даже не попыталась отскочить в сторону, с равнодушием приняла собственную судьбу.
Туман всё ещё клубился, а пыталась различить очертания существа, которому я помогла оказаться на свободе.
— Долго… как же долго я мечтал об этом, — пророкотал голос — или это была бессвязная какофония звуков.
— Когда я родился здесь — не было этого порядка, не было этой до омерзения противной логики. А ты — ты станешь первой, с кем я разделаюсь за своё заточение. Не подскажешь мне, где старик? Я так давно не видел его!
— Не твоё дело, — прокашляла в ответ единорожка.
— Не важно. Не важно! — прогрохотало нечто, отшвырнув Трюку, как соломенную куклу. Единорожка шлёпнулась о бетонные плиты, проехалась, оставляя искристый след.