Я вскрикнула, что есть сил, чтобы проснуться. Нет, нет, не хочу! Это не правильно, так не должно быть, это нехорошо! В глаза врывается предрассветный луч солнца, сумевший пробиться сквозь занавески. За окном валит белый снег, беззаботно бороздят голубую лазурь небес огромные кричайки, шумят ранние мобили.
Лекса спал, по крайней мере мне казалось, что он спит. Сон не давал покоя — словно я только что собственными зубами пожирала Лексу — старательно, тщательно, не скрывая наслаждения. Ужас. Охвативший меня в тот же миг подсказал страшную мысль — а что, если писатель мертв? Лежит вот тут на кровати, а этой ночью я сожрала его жизнь? Так торопилась — и ради этого?
— Лекса, Лекса, ты меня слышишь?
Не слышал, лежал, не раскрывая глаз. Так. Что мне надо сделать? Я вскочила на ноги, готовая действовать. Сначала надо проверить пульс и… земля под моими ногами зашаталась и я повалилась. Только сейчас я догадалась заметить, что Лекса дышит — а значит жив. А вдруг он навсегда останется там, в мире снов? И что ему вообще снилось? Снилось ли хоть что-то.
Я встала, машинально отряхнув одежду — интересно, откуда у меня этот рефлекс, дотронулась до большущей ладони своего спасителя. Лекса был жив, где-то внутри, под мягкой кожей, вместе с кровью в венах, пульсировала искра. Жизнь. Настоящая жизнь, которая может заставить даже кусок пластика мыслить и чувствовать. Я упала на колени, прислонилась к пальцам — стало тепло. Хотелось шептать ему — что-нибудь приятное. На фоне его пальцев мои руки казались крохотными стебельками. Ладонь, а мне бы хотелось оказаться рядом с его щекой. Гладить — до бесконечности, до изнеможения, лишь бы… лишь бы он не чувствовал себя таким одиноким. Теперь я начала кое-что понимать — за его жизнь все цепляются. Все, кто окружает его, хотят отхватить кусочек от Лексы. Продавщица хлеба, его девушка, бабушка, даже я сама. Так стыдно мне ещё никогда не было. Прости, прости меня Лекса, ну пожалуйста, прости. Открой глаза — и я буду счастлива. Не надо мне больше искры жизни, ничего не надо, только проснись. Солнце безмолвно наблюдала за моими треволнениями, а я боялась пошевелиться. Странно, мне хотелось, чтобы он проснулся, но не хотелось его будить. Наверно, так чувствует себя человек, который хочет пить и писать одновременно. Мне вдруг стало стыдно за подобное сравнение.
Кричайки орали во весь свой громадный клюв, наслаждаясь прекрасным утром. Хорошо, наверно, быть кричайкой — пари себе где-то среди белых барашков облаков, не знай горя. Лови только рыб, да лягушек на обед, ищи партнера для случки, будь волен и свободен. Просто живи. Хотела бы я быть кричайкой?
Лекса не дал мне додумать эту мысль. Он проснулся — внезапно, словно ничего и не было. Разлепил сонные глаза, тряхнул гривой непричесанных волос, протер глаза, смачно зевнул. Доброе утро, сказал мне писатель, улыбнулся. Доброе утро, подумала я.
Его вновь не было в номере. Последний день, который он проведет здесь, в номере гостиницы — а завтра уже поедет обратно домой. Мной овладели тревожные и радостные мысли. Он ведь возьмет меня? Я боялась, что прямо сейчас он явится, громко хлопнув дверью, затрясет небритой бородой и грозно заявит, что такие, как я ему не нужны. Что он оставит меня здесь — абсолютно одну. И разденет. Почему-то последнее меня пугало больше всего остального на свете. А через краткий миг пустой тревоги приходило блаженное успокоение — всё будет хорошо. Ну, не зря же он все так всё утро рассказывал мне о том, как мы будем ехать? Он делал упор на «мы». Интересно, достанет ли из сумки? Думаю, что нет — завернет в какую-нибудь тряпку, а я попробую заснуть и…
Лекса сказал, что его очень долго не будет, что сегодня он расскажет своей избраннице о том, что скоро явит своё имя на обложки книг, будет гулять с ней допоздна. Я пожелала ему удачи, а на деле — очень не хотела. Чтобы он шёл навстречу к этой фифе. Бесконечно одинок, вдруг вспомнила я, мысленно вздохнула. Он бесконечно одинок, некрасив и толст, потому ищет хоть кого-то, кто примет его в свои объятия. И пускай ему придется быть в положении игрушки-слуги, коим будут пользоваться, когда захотят, лишь бы не быть одним. Лекса, а если бы я была девушкой, ты бы встречался со мной? Я помню, как он промолчал в ответ. Может быть тогда, на самом деле, всё не так, как мне кажется? А как, возмутилась я собственным сомнениям, как тогда? Верить в то, что его любят мне не хотелось, да и разве так любят? Так, когда он ждет звонка, готов день и ночь дежурить у телефона, но его не будет — потому что где-то там есть более важные вещи, чем он. Любят — вот так? Мне захотелось зло ухмыльнуться, а вместо этого я отрицательно покачала головой.