«Вопреки ожиданиям, спасенные, причем все простые матросы, вежливо, но твердо отказывались раскрывать секреты, демонстрировали высокий дух, однако из-за плохого состояния здоровья и недостаточной их осведомленности по многим вопросам следователям было нелегко их допрашивать.
Нужно было получить достоверную информацию технического характера и полную картину сражения, но все испортил предварительный допрос, проведенный крайне непрофессионально. Кроме того, пленные, очевидно, уловили, как оценивают сражение сами англичане, поэтому они кое-что явно приукрашивали, и проводить параллельный допрос также было трудно.
Выяснилось, что почти все, за исключением четверых, находились в каком-нибудь укрытии в течение всего боя, что и породило основные трудности при допросе. Большинство матросов не могли отличить взрывы торпед, попадания тяжелых снарядов и залпы собственной артиллерии главного калибра. Для многих приказ покинуть корабль оказался полной неожиданностью, потому что они даже не подозревали, какие серьезные повреждения он получил».
Как сказано выше, Гюнтер Стрётер был вскоре репатриирован под патронажем Красного Креста. Причем только он один. Остальные после кратковременного пребывания в Шотландии были доставлены в Нью-Йорк на борту лайнера «Куин Мэри». Восемь человек были интернированы в Канаду, остальные попали в лагерь «Мак-Кейн» под Новым Орлеаном.
«После нелегкой жизни в море мы превратились в сборщиков хлопка на Миссисипи. Нам платили по 80 центов в день, но для этого нужно было выполнить норму 80 килограммов»,
— писал Бакхаус, не расставшийся со своим потрепанным дневником, в который вносили записи и его товарищи. Некоторые из них и не думали скрывать свои настроения. Один из них написал:
«Быть немцем — значит быть преданным родине».
Записи других носили более личностный характер.
«Мы познакомились во время тяжкого испытания в море. Расставаться будет трудно, но я всегда буду вспоминать вас всех с благодарностью».
Некоторые из пленных были репатриированы в 1946 году, последний из них добрался до дома лишь в 1948 году. Эрнст Рейманн:
«Это было грустное, странное возвращение домой. В нашем маленьком городке я оказался единственным, кто уцелел. Я постарался повидаться с теми родственниками [моих товарищей], кто был жив. Однако я им мало что мог рассказать, например, как именно погибли остальные. И как объяснить, почему я оказался жив? Поэтому многие из нас вообще ничего не рассказывали. Нам надо было пережить чувство вины и постепенно, шаг за шагом, прийти в себя».
