Большую помощь оказал Гельмут Дерингхофф, сотрудник архива во Фрейбурге
БАРЕНЦЕВО МОРЕ. 19.30. ВОСКРЕСЕНЬЕ, 26 ДЕКАБРЯ 1943 ГОДА.
Правый борт корабля уже ушел под воду. Котельный машинист Гельмут Файфер поскользнулся, его потащило по накренившейся палубе, потом он наткнулся на станину зенитной пушки и что было силы вцепился в нее. В отчаянии он хотел вознести молитву, но нужных слов не находилось. Вся нагрудная часть рубашки пропиталась кровью. Его рвало после каждого вдоха, и он задыхался от кислой вони газов кордитного пороха и горящей нефти. Всю ночь и весь день, который уже подходил к концу, дул свирепый юго-западный штормовой ветер. У Файфера, избитого и контуженого, все болело. В ушах стояли крики раненых и товарищей, оставшихся в узких проходах и лазаретах. Все время вздымались огромные черные волны, а от безжалостного ветра и стужи он непрерывно дрожал.
«В состоянии полного изнеможения и шока я уже хотел отказаться от дальнейшей борьбы, мысленно попрощался с родителями и приготовился умереть. Из оцепенения вывел один из моих товарищей, которого тоже тащило по палубе. Он ухватился за меня и потянул за собой. Однако я держался за станину орудия до тех пор, пока через леер не перекатилась очередная волна. Тогда я отпустил руки, меня смыло за борт и унесло в сторону от тонущего корабля».
Предсмертная агония «Шарнхорста» продолжалась уже почти три часа — с 16.47, когда «Дюк оф Йорк» («Герцог Йоркский») и «Белфаст» произвели по нему первые залпы. Конец был неминуем.
«Волнение моря было по-прежнему сильным, несмотря на успокаивающий слой горючего на поверхности. Темнота была кромешной. Я все время кричал, но ничего не слышал в ответ. От страшного холода тело немело, и я ясно понял, что если не произойдет какого-нибудь чуда, то жить остается недолго. Вдруг, оказавшись на гребне волны, я заметил спасательный плот и поплыл за ним. А когда, теряя последние силы, кое-как забрался на него, то услышал чей-то голос: „Он ранен и истекает кровью“. Меня будто пронзило страхом: я подумал, что меня опять бросят в воду. В двадцать лет умирать не хочется, и я с трудом выдохнул: „Это — кровь не моя, а моего товарища“».
