– В оставленной мною расписке написано следующее: «Дана настоящая расписка мною, арбайтсфюрером Альбрехтом Дижоном фон Мотетоном старосте деревни Гогуну Александру и руководителю сил самообороны той же деревни Гогуну Александру в том, что ими нанесен серьезный ущерб рейху, выражаемый в том, что их банда схватила нас и, вероятно, уничтожит в ближайшем будущем; отомстите за нас и не верьте ни одному их слову, потому что каждый из них является 1 (одним) бандитом. Прошу соответственно наградить их свинцовыми медалями и веревочным пайком. Хайль Гитлер! Подпись». Читать по-немецки в селе никто не умеет. Ну и все, целуйте веник.
– Ну же ты ловкач! – ахнул в непритворном восхищении Леха.
– И добавь еще два армейских велосипеда, которые им внезапно оставили с чего-то. И кто им поверит? А если еще окрестности потом прочешут и мертвяков найдут, опять же голых… хана этим уродам.
– А не слишком ли ты заумное имя придумал? И подпись могут сверить!
– Ты помнишь, вы с бурятом суетились, мешали мне документы читать? – улыбнулся артиллерист, которому искреннее восхищение напарника было явно приятно.
– Помню. Тянул кота за хвост мокрым полотенцем!
– Ни фига! Убитый нами чин – как раз такие имя с фамилией и имел. Так в арбайтскнижке его и было написано. Просто память у меня фотографическая – все сразу схватываю.
– А подпись?
– Она у покойного была простецкой – кружок и две черточки. Видно, приходилось подписывать кучу всяких бумажек, вот он ее и упростил, как кассирша в сберегательной кассе. Да и кто особо смотреть и сличать будет – может, его Гогуны избили или там руку вывихнули. Никто их слушать не будет, сволочей. Их песенка спета!
– Зачет! – уважительно сказал Леха.
– Знай наших! – подмигнул ему артиллерист.
Вид у него был очень уставший, но чертовски довольный. Впору было ему вручить несколько роскошных букетов. Спектакль получился незабываемым.
Как вязать Гогуна, каждый имел свое мнение. Сам Семенов, не мудря особо, просто предложил стянуть локти ремнем. За спиной. Так в деревне пьяных буянов вязали, чтоб в себя пришли и образумились. Но тут не пьяный односельчанин, а враг. Потому предложение Лехи усадить того у дерева и примотать руки с другой стороны показалось более подходящим. Немного смутил Середа, со смешком вспомнивший, как у них в гарнизоне один командир-майор поймал у своей жены ходока-лейтенанта, не дал тому одеться, а заставил выпить вместе с ним коньячку, дав гостю наструганное мыло в виде закуски, после чего напялил на голого любовничка шинель, наглухо ее застегнул, а в рукава вставил палку от швабры. Тот таким исусиком распятым и выкатился. Потом его, после возвращения в расположение, спешно перевели в гарнизон на другом конце СССР, позорище такое.
– И что, нельзя палку выбить? И мыло зачем? – удивился Леха.
– Палку не выбить. А мыло ели, помнится, симулянты, чтобы дизентерию сымитировать. Знаешь, что такое дизентерия, а? – учено заявил умный Середа.
– А-а… – понял потомок и притих.
– Что скажет наш восточный собрат? – спросил Середа у активно готовившего лежбище бурята.
Тот аккуратно плюнул в кусты и выразительно посмотрел на спрашивающего.
– Вопросов больше не имею, – понятливо кивнул артиллерист.
Пленный испуганно посматривал на разговаривавших. Видно было, что ему очень хочется заблажить во весь голос, но страшно.
– В моей богатой событиями интересной жизни, уважаемые сограждане, был такой эпизод, когда у меня в огороде была бузина, а в Киеве дядька. И подрабатывал мой дядя санитаром на карете психиатрической скорой помощи. Буйных транспортировали, привязывая к рукояткам жестких носилок – ну тех, которые помельче. Я имею в виду буйных. Для крупняка в машине лежали две слеги по два метра, отполированные от времени. Вставлялись через брючины, пояс, рукава – и пациент фиксировался мягкими вязками за запястья, пояс, голеностопы. Нормально довозили: без травм, потертостей, синяков. Я своими глазами видал. Так что и этого стоит так же, полагаю. Что скажете?
Боец только уважительно развел руками. Сегодня Середа блистал весь день, судя по всему. А предложение хорошее. Бурят, видимо, пришел к тому же заключению, потому как забрал у Лехи штык, у артиллериста – фонарик, и молча ушел в лес, где скоро стукнуло несколько раз – ясно, штыком деревца срубил, ветки сносит, делая гладкие жерди.
Спеленали Гогуна быстро, и да – получилось надежно. Семенов, не вступая в долгие споры, просто сел караулить, быстро научившись пользоваться фонариком, остальные, пожевав чего-то съедобного из мешка, залегли на широко расстеленный под елкой тулуп, накрылись плащ-палатками и захрапели. Это, да еще то, что к утру пленник начал стучать от холода зубами, немножко мешало слушать, что вокруг творится, но будить ребят Семенов не стал, а пленник… Да перетопчется Гогун! Пусть радуется, что вообще еще живой. А отдавать ему что-либо из одежки холодной ночью не хотелось. Его китель как раз был накинут часовым на плечи. И все равно было прохладно.
