Середа вздохнул, театрально поднял глаза к небу и опять заныл на известный мотивчик:
Леха разозлился и дернул певуна за рукав – на здоровой руке, разумеется.
– Слушай. Хорош ныть. Толком скажи, завтра придется драться, а я опять себя покалечу.
Артиллерист иронично глянул на сердитого покрасневшего летуна-белоручку.
– Я тебе, крылатый пламенный мотор, три раза говорил: плотно прижимать приклад. Что непонятно было? Плотно!
– Я прижимал, – огрызнулся потомок.
– Фи-гуш-ки, – пропел сержант. И тут же наставительным голосом пояснил: – Прижал бы плотно – не отшиб бы плечо. Раз отшиб – значит, не прижал. Когда ты стреляешь – из ствола вылетает пуля. На нее давят пороховые газы с такой силой, что она два километра летит как нахлестанная. И, как учит товарищ Ньютон, сила действия равна силе противодействия. То есть с такой же силой, как и пулю, толкает и винтовку, но в противоположном направлении. Но она все-таки по весу не как пуля, а потяжелее, потому летит не на два километра. Так вот, если ты винтовку к себе прижал, то противоудар приходится на всю твою массу – килограмм восемьдесят, потому что вас, дармоедов, в авиации раскармливают, да плюс винтовка четыре кило – получается легкий толчок. А не прижал приклад – получил четырехкилограммовой винтовкой. Получаешь ляпас. Понимэ?
– Ну в общем – да, – задумался Леха.
– Тогда будь паинькой, скажи доброму сержанту Середе «спасибки» и завтра не опозорь мои седины, ученичок. Чтоб каждый выстрел – в цель! И зря не стреляй! Шинели нам нужны с минимальным количеством дырок! Береги патроны!
– Значит, чем легче винтовка – тем у нее отдача больше? – о своем, о девичьем, спросил нудный потомок.
– Именно. Я еще и удивился, что ты так спокойно лейтехе винтарь немецкий отдал. Хотя у того, что ты себе заграбастал, калибр поменьше, так что ничего, не пузырься. «То на то» и сменял. Главное – не журыся, а прижимай к себе приклад, как знойную красотку!
– А как думаешь, завтра бой будет?
– Черт его знает… Но не хотелось бы. Мне б клешню залечить, а то надоело уже калекой шляться.
На место, где предполагалась встреча, выдвинулись едва ли не затемно, надеясь, что если там появятся фрицы или полицейские, то будет это немного позже. Было холодно и сыро, но лучше так, чем припереться самим в засаду. Пробирало до печенок, да еще и дождик принялся моросить. Плащ-палатки помогали сначала, потом стали промокать; немецкие, правда, воду не пропускали, но укрыться ими полностью не получалось – что-нибудь да торчало. И мокло. Так что Семенову с бурятом и потомком пришлось лучше, чем лейтенанту с Бендеберей, но ненамного. Замерзли все, ночи были холодными, да и утро оказалось мозглым. Одна радость – завтрак был, по лесным меркам, роскошный, да и Середа расстарался, был у этого парня талант – еду вкусно готовить. Поваром бы ему быть, а не артиллеристом. Хотя, может, и артиллеристом он был неплохим.
В обозначенное время никто не появился, дорожка – полузаросшая и давно не пользованная, так и оставалась пустынной. Подождали еще час.
Семенов не знал – радоваться или нет. С одной стороны – то, что уже не приехала пара грузовиков с немцами – хорошо. С другой стороны – без лекаря хреново. Пробирала дрожь, то ли от нервного ожидания, то ли от сырости и холода.
Продолжали ждать. Опять никого. Только собрались уходить несолоно хлебавши – услышали дальний скрип. Колеса несмазанные у телеги так поскрипывают.
Приготовились. Скрип повторился уже ближе, потом совсем рядом.
Семенов проверил сектор обстрела, унял нервную дрожь и приложился к пулемету. Задачу ему лейтенант поставил заковыристую – нанести немцам максимальный урон, причем тяжелоранеными по возможности, а потом отвлечь преследование на себя, если у фрицев сил хватит и не лягут они на месте все. Если удастся положить всех – это одно. Если нет – уходить, как матери-тетерке, уводя от гнезда охотников. В принципе задачка была головоломной, но внятной. Весь вопрос был в том, кто придет, насколько ученый воевать и в каком количестве. Телега вроде бы одна. Может, все-таки лекарь, а не полицейские?
Переглянулся с потомком. Успокоительно мигнул тем глазом, которым мигать было не больно: дескать, не боись – я сам боюсь!
Леха криво усмехнулся, показывая несгибаемую стойкость и готовность к победам.
Скрип приближался.
Боец пошмыгал носом, попробовал аккуратно пальчиками первый и второй спусковые крючки, приложился, примерился.
В прицел медленно вкатилась толстопузая крестьянская лошадка, телега и три мужских силуэта. Один вроде знакомый, квадратный такой, приземистый – лесник вчерашний, а два мужика – не знакомы. Оружия на виду нет, держатся спокойно.
Лейтенант сам к ним вышел, поручкались, потом лошадь с телегой увели в лес, а Березкин рукой махнул – дескать, снимаемся.
