– Нет, церковный художник не создает свой, неповторимый образ. Он списывает с известных иконописных образцов, вкладывая в них душу и молитву. Все равно получается что-то свое, хотя и хорошо известное. То же, например, в музыке: ноты великого произведения одни, но разные музыканты играют его по-разному. Кто-то сухо, кто-то более проникновенно. Вся соль – в исполнительстве.
– Почему вы стали этим заниматься? – я разглядывал огромный шрам на его лице.
Отец Павел тяжело вздохнул и посмотрел в окно на восьмидольный купол храма, будто раздумывая, стоит ли делиться своим сокровенным с незнакомцем. Но все же решился.
– Те, кто воевал, не любят рассказывать, Матвей… Ладно. У меня после войны в Афганистане стало не очень хорошо с нервами. Я служил в восьмидесятые командиром танковой роты. В районе Кабула мы сопровождали колонну, и она попала под обстрел. Мы смогли подавить несколько огневых точек, но афганские моджахеды достали наш танк. Машина не выдержала удар и загорелась. Парни погибли сразу: Гришка – водитель и Колька – наводчик. Меня контузило, но мне удалось выскочить и спрятаться за валуном. В голове пульсировала только одна мысль: «Господи, помоги выбраться!». Едва сдерживая вопли, я пообещал Создателю, что, если останусь жив, займусь богоугодным делом. На фронте Бог близко, знаешь ли… – отец Павел нервно постукивал ручкой кисточки по столу, иногда подергивал ногой. – Полгода провалялся в госпитале с многочисленными ожогами, потом вернулся в родное село, здесь под Тобольском, и сразу решил уйти в монахи. Мне очень этого хотелось! Когда Господь зовет – это трудно объяснить словами. Постепенно я начал учиться иконописи в Тобольской Духовной семинарии. Работа над иконой для меня всегда была лучше, чем таблетки: когда пишу, пропадает мандраж. Здесь я в состоянии абсолютного счастья… – он улыбнулся. – Ну, а ты? Что с тобой стряслось?
Мне хотелось неопределенно пожать плечами на его вопрос, но тело снова не отозвалось.
– Точно не знаю, что случилось. Помню только, что был в компании друзей…