— Интересно, а что про меня напишут? Как про Ирку или нет? — в сердце шевельнулся завистливый червячок. Очень уж ей хотелось, чтобы и про нее написали точно также. И чтобы обязательно портрет был с косичкой. — И портрет…
По-новому и к чистоте стали относиться. Не то чтобы раньше у них свинарник был, но с прохладцей на это смотрели. Мол, главное план сделать, а остальное не столь важно.
— А сейчас, как в больнице…
Кашкина, конечно, немного преувеличила, но на самую малость. В цехах, и особенно, на рабочих местах, и правда, гораздо чище стало. Дежурный по цеху в конце каждой смены специально обходил все рабочие места и проверял, кто и как за собой убрался. Мог замечание записать, а мог и поощрение. Вот у Фроси уже было пять таких поощрений, за которые по слухам могли и билет на встречу с артистами дать. Ирке вон отрез на платье выдали, крепдешиновый. Красивый, ужас просто.
Еще много чего изменилось, чего сразу и не вспомнилось.
Кстати, другая законченная история, простая, РОВНАЯ, но ЖЕСТКАЯ: ПОПАДАНЕЦ-ДРУИД оказался в 1941 году. Магия против пуль и снарядов!
Московский электрозавод
Дверь плотно закрылась, отрезая гулкий звук работающих станков. Директор устало дошел до кресла и рухнул в него, со стоном вытягивая гудящие ноги. Конец месяца на носу. План, считай, не горит, а сгорел, оттого эти дни он и носится, как угорелый. Везде нужно было успеть. Солнце еще не взошло, а он уже у соседей по поводу задержки комплектующих. К заводскому гудку, сломя голову, несся к себе, принимать запасные части. В обед, когда все в столовой, ему в наркомат нужно. К вечеру уже еле-еле стоял на ногах, а впереди была еще и рутинная работа по заводу. Какое тут к черту здоровье и нервы?
— … Еще этот чертов эксперимент. От шестого [цеха] поди и ждать теперь нечего. Напридумывают, мать их дери, а тут страдай…
Взял кружку с уже давно остывшим чаем и заставил себя его выпить. Гадость, конечно, но что делать. Ведь, с утра во рту маковой росинки не было, хоть чаем желудок успокоить. С этой работой и никуда не годными нервами, скоро точно сляжешь ан больничную койку или сразу в домовину.
— Конец месяца… Черт, табели… — с тяжелым вздохом Веретенников перевел взгляд на середину стола, где стопкой лежали табели с расчетами произведенной продукции по цехам, процентом брака, отходов, словом выработки.
Честно говоря, смотреть даже боялся. Наверняка, процент брака еще выше, чем в прошлом месяце, а выработка и того хуже. Словом, во всех смыслах валидольный месяц получился.
— Ну, с первым все понятно. План хорошо закрыли, даже чуть вперед вышли.
По первому табелю, пухлой серой книжке с витиеватой цифрой «один» на обложке, он лишь глазами мазнул. За них он и не переживал. Там самая опытная бригада работала: костяк еще довоенные, почти все разрядники, бригадир в своем деле собаку съел. Вот выработка почти, как в прошлом месяце оказалась.
— С этими тоже порядок.
Бюллетень второго и третьего цеха тоже был в порядке. Показатели выработки, брака практически «бились» с цифрами прошлого месяца.
Перелистнуть он бумаги и четвёртого с пятым. Цеха — середняки. Если с планом и не справляются, то на самую малость. А вот шестой цех был его давней головной болью, от которой впору было и в петлю лезть.
— Ну…
Отхлебнул прежде чаю и сразу же сморщился. Натуральные помои, которые не пить, а выплеснуть лучше.
— Это ещё что такое? — Веретенников с недоумением почесал подбородок. С цифрами по шестому цеху явно было что-то не то. — Я сослепу не то взял что ли…
Посмотрел на обложку, но понятнее не стало. На обложке, как и должно было, ясно читалась цифра «шесть». Значит, не ошибся, в его руках бюллетень шестого цеха.
— Они там совсем страх потеряли? Чего, мать их, пишут? Какие ещё шестьсот штук? Первый цех столько не выдал, а они пишут.
Директор ещё несколько минут внимательно всматривался в страничку бюллетеня, пытаясь хоть как-то объяснить «дикие» значения выработки шестого, вечно отстающего, цеха. Только бестолку. Смотри — не смотри, а все равно никаких ответов в голове не появляется. Никак не мог шестой тех столько продукции «на гора» выдать.
— Шкуру спущу.
Резко схватился за телефонную трубку.
— Кто это? Громче! Ничего не слышно! Витька, ты? Веретенников это. Бригадира ко мне, живо! Карпову, говорю, в мой кабинет! Бригадира, зови! Я ей, дуре, такое устрою! Глухой тетеря…
Не понятно, что бригадиру передали, но Карпова влетела в кабинет, как вихрь. Лицо алое, хоть спички поджигай. Глаза молнии метают.
— Я, дура? — возмущенно пискнула она, наседая на директора. Руки в бока воткнула, ножками топает. И такая волна несправедливой обиды перла из нее, что во всем кабинете жарко стало. — Да как у вас, товарищ Веретенников, язык только поворачивается такое говорить?! Я… Я… Я жаловаться на вас будут! Слышите?!
Но Веретенников тоже не пальцем деланный. Его «на арапа» не возьмешь. И он орать может.
