Вдруг подобрело темное море,Ласточки в гнезда свои вернулись,И сделалась красной земля от маков,И весело стало опять на взморье.За ночь одну наступило лето.Так мы весны и не видали.И я совсем перестала бояться,Что новая доля минет.А вечером в Вербную Субботу,Из церкви придя, я сестре сказала:«На тебе свечку мою и четки,Библию нашу дома оставлю.Через неделю настанет Пасха,И мне давно пора собираться, —Верно царевич уже в дороге,Морем за мной он сюда приедет».Молча сестра на слова дивилась,Только вздохнула, помнила верноРечи цыганкины у пещеры.«Он привезет тебе ожерельеИ с голубыми камнями кольца?»«Нет, – я сказала, – мы не знаем,Какой он подарок мне готовит».Были мы с сестрой однолетки,И так друг на друга похожи,Что маленьких нас различалаТолько по родинкам наша мама.С детства сестра ходить не умела,Как восковая кукла лежала;Ни на кого она не сердиласьИ вышивала плащаницу,Бредила даже во сне работой;Слышала я, как она шептала:«Плащ Богородицы будет синим…Боже, апостолу ИоаннуЖемчужин для слез достать мне негде».Дворик зарос лебедой и мятой,Ослик щипал траву у калитки,И на соломенном длинном креслеЛена лежала, раскинув руки,Все о работе своей скучала, —В праздник такой грешно трудиться.И приносил к нам соленый ветерИз Херсонеса звон пасхальный.Каждый удар отдавался в сердце,С кровью по жилам растекался.«Леночка, – я сестре сказала, —Я ухожу сейчас на берег.Если царевич за мной приедет,Ты объясни ему дорогу.Пусть он меня в степи нагонит.Хочется на море мне сегодня».«Где же ты песенку услыхала,Ту, что царевича приманит?» —Глаза приоткрыв, сестра спросила:«В городе ты совсем не бываешь,А здесь поют не такие песни».К самому уху ее склонившись,Я прошептала: «Знаешь, Лена,Ведь я сама придумала песню,Лучше которой нет на свете».И не поверила мне и долго,Долго с упреком она молчала.Солнце лежало на дне колодца,Грелись на камнях сколопендры,И убегало перекати-поле,Словно паяц горбатый кривляясь,А высоко взлетевшее небоКак Богородицын плащ синело, —Прежде оно таким не бывало.Легкие яхты с полдня гонялись,Белых бездельниц столпилось многоУ Константиновской батареи, —Видно, им ветер нынче удобный.Тихо пошла я вдоль бухты к мысу,К черным, разломанным, острым скалам,Пеной покрытым в часы прибоя,И повторяла новую песню.Знала я: с кем бы царевич ни был,Слышит он голос мой, смутившись, —И оттого мне каждое словоКак Божий подарок было мило.Первая яхта не шла – летела,И догоняла ее вторая,А остальные едва виднелись.Как я легла у воды – не помню,Как задремала тогда – не знаю,Только очнулась и вижу: парусБлизко полощется. Передо мною,По пояс стоя в воде прозрачной,Шарит руками старик огромныйВ щелях глубоких скал прибрежных,Голосом хриплым зовет на помощь.Громко я стала читать молитву,Как меня маленькую учили,Чтобы мне страшное не приснилось,Чтоб в нашем доме бед не бывало.Только я молвила: «Ты Хранитель!»Вижу – в руках старика белеетЧто-то, и сердце мое застыло…Вынес моряк того, кто правилСамой веселой, крылатой яхтой,И положил на черные камни.Долго я верить себе не смела,Пальцы кусала, чтобы очнуться:Смуглый и ласковый мой царевичТихо лежал и глядел на небо.Эти глаза зеленее моряИ кипарисов наших темнее, —Видела я, как они погасли…Лучше бы мне родиться слепою.Он застонал и невнятно крикнул:«Ласточка, ласточка, как мне больно!»Верно я птицей ему показалась.В сумерки я домой вернулась.В комнате темной было тихо,И над лампадкой стоял высокий,Узкий малиновый огонечек.«Не приходил за тобой царевич, —Лена сказала, шаги услышав:Я прождала его до вечерниИ посылала детей на пристань».«Он никогда не придет за мною,Он никогда не вернется, Лена.Умер сегодня мой царевич».Долго и часто сестра крестилась;Вся повернувшись к стене, молчала.Я догадалась, что Лена плачет.Слышала я – над царевичем пели:«Христос воскресе из мертвых», —И несказанным светом сиялаКруглая церковь.1914
