При всей внешней пуританской суровости Эдвард Дикинсон не был лишен воображения и тщательно скрываемой восторженности. Когда в 1853 г. открылась железная дорога, связавшая Амхерст с другими городами Новой Англии, Эдвард Дикинсон возглавил шествие пассажиров, приехавших первым поездом из Нью-Лондона. «Он маршировал по городу во главе колонны нью-лондонцев, как какой-нибудь римский генерал»[139], - писала Эмили брату. Кстати, эта железная дорога была построена по инициативе и при активном участии Эдварда Дикинсона. И еще один случай, связанный с отцом поэтессы, долго помнился в Амхерсте. Однажды летней ночью горожане были разбужены колокольным звоном. Полуодетые, повыскакивали из домов — думали, пожар. Оказалось, это почтенный Эдвард Дикинсон взобрался на колокольню Первой конгрегациональной церкви и всполошил набатом город, чтобы его жители могли полюбоваться очень редким для тех широт природным явлением — северным сиянием.
Эмили любила отца. В 1871 г. она писала в письме двоюродным сестрам: «Отец был очень болен. Я боялась, что он умрет, и видеть по целым дням его одинокое лицо было тяжелее, чем переносить собственное страдание»[140]. Когда в 1874 г. он умер, она написала о нем: «У него было чистое и ужасное сердце, и я думаю, другого такого не существует»[141]. И еще: «После смерти отца все священное так укрупнилось — а когда-то было смутным»[142].
Чувства, которые Эмили питала к матери, не были столь четко выражены. Ее мать, Эмили Норкросс Дикинсон, не отличалась какими-либо запоминающимися качествами и почти не повлияла на формирование личности будущей поэтессы. «У меня никогда не было матери. Я считаю, мать — это та, к кому ты бежишь, когда что-то случается с тобой»[143], - признавалась поэтесса Т.У. Хиггинсону при первой их встрече в 1870 г. Пятнадцатью годами раньше она писала Элизабет Холланд: «Мы с Винни… ведем отцовский дом, а мать либо лежит на диване, либо сидит в своем кресле. Я не знаю, чем она болеет»[144]. Любопытно еще одно признание, сделанное в письме тому же адресату: «Я хотела поблагодарить Вас за Вашу доброту к Винни. У нее нет отца с матерью — одна я, и у меня нет родителей — только она»[145]. Это писалось, когда оба родителя Эмили Дикинсон еще были живы. Дочерние чувства у Эмили проснулись после того, как мать серьезно заболела — в июле 1875 г. ее разбил паралич. «Когда отец был жив, я оставалась с ним, потому что ему бы меня не хватало. Теперь мать беспомощна — еще более святая обязанность»[146]. В 1882 г. мать Эмили Дикинсон скончалась. «Дорогая мать, которая не могла ходить,
Брат Эмили, Остин, по окончании Амхерстского колледжа был некоторое время школьным учителем в Бостоне, а потом год учился в Кембридже, в юридической школе Гарвардского университета, затем он вернулся домой, чтобы помогать отцу в его адвокатской конторе, хотя ему и предлагали выгодное место в одном из западных штатов. Вскоре он женился на Сьюзен Джильберт и переехал в прекрасный новый дом на соседнем участке, подаренный ему отцом. Впоследствии он унаследовал от отца не только контору, но и пост казначея колледжа. В семье он был самым близким к Эмили человеком, разделяя ее радостное восприятие природы, ее чувствительность и незащищенность перед душевной болью.
Младшая сестра, Лавиния, на первый взгляд кажется слепленной из другого теста. Эмили говорила о ней: «…если бы даже мы изначально происходили из двух разных источников… ее удивление некоторыми вещами, которые я говорю, не было бы большим»[148]. Винни, как ее звали в доме, была более здоровой и практичной (как евангельская Марфа), она с готовностью уступала сестре интеллектуальные занятия, на которые и не претендовала. Но Винни была достаточно умна и обладала чувством юмора, что было общим для обеих сестер и цементировало их дружбу. Она была незаменимой поддержкой для Эмили, которая признавалась: «Я чувствую странный страх, когда расстаюсь с ней хотя бы на час, а вдруг начнется буря и меня некому будет защитить»[149].
Эмили Дикинсон получила неплохое по тем временам образование. Сама же она думала иначе, если принять за чистую монету то, что она писала по этому поводу Т.У. Хиггинсону в 1862 г.: «Я ходила в школу, но образования — пользуясь Вашим выражением — не получила»[150]. Возможно, она не считала «образованием» (каковое, вероятно, представлялось ей чем-то целенаправленным, системным и законченным) ту сумму знаний, которую она получила в школе.
