Всех поразила она, у самого дышла красуясь,
Дерзко приехать решив в гнусные эти места.
Я уж молчу о шелковом возке безволосого мота,
Об ожерельях его лютых Молосских собак:
Если на голых щеках вновь отрастет борода.
Раз уже наша постель постоянно терпела измены,
Снявшись с постоя у ней, вздумал я ложе сменить.
Знал я, — Филлида живет вблизи авентинской Дианы:
Возле Тарпейских дубрав — другая прелестница — Тейя:
Чудо! А как подопьет — мало уж ей одного.
Их-то, чтоб ночь скоротать, позвать я туда и решился,
С ними изведать хотел новые тайны любви.
Спросишь, как мы возлегли? Я поместился меж них.
Черпал кравчий Лигдам из летней чаши стеклянной,
Кубки для нас наполнял чистым метимнским вином.618
Был там и нильский флейтист, кастаньеты в руках у Филлиды,
Был там и карлик смешной: кривляясь коротеньким телом,
Тряс он обрубками рук флейте играющей в лад,
Но не пылали светло, хоть полны были маслом, лампады,
И опрокинулся стол навзничь и ножками вверх.
Мне выпадали к беде только «собаки» одни.
Пели глухому и грудь обнажали девчонки слепому:
Мысли мои были все у Ланувийских ворот.
Но неожиданно тут заскрипела входная калитка,
Кинфия, вихрем влетев, внезапно дверь распахнула,
Волосы не причесав, но и во гневе мила.
Выскользнул кубок тотчас у меня из дрогнувших пальцев,
Я и глотнуть не успел, как побелели уста.
Зрелище — будто войска штурмом на город идут!
Злобно Филлиде лицо она раздирает ногтями,
В ужасе Тейя вопит, клича соседей: «Воды!»
Сонных квиритов огни, сверкая на улицах, будят,
Обе тут в космах волос, в растерзанных, смятых туниках
В улице темной скорей в первый укрылись кабак.
Кинфия, мщеньем горда, возвращается как победитель
И разъяренной рукой бьет меня прямо в лицо,
Хлещет больнее всего — по виноватым глазам.
Лишь когда руки она притомила, меня избивая,
И за Лигдама взялась: он, притаившись, лежал
За изголовьем, — и вот ко мне, извлеченный, взывает.
Руки подъемля с мольбой, я тогда лишь добился пощады,
Как разрешила свои тронуть колени она,
Молвив: «Уж если ты ждешь за свое преступленье прощенья,
Слушай, законом каким будет скреплен договор.
Иль меж соблазнов топтать форума свежий песок.
Поберегись на верхи озираться, сидя в театре,
И у носилок чужих полуоткрытых стоять.
Первым же делом — Лигдам, всегдашний предмет моих жалоб
Так изрекла приговор. Я сказал: «Приговору покорен»,
И засмеялась она, властью безмерной горда.
Ну а потом все, к чему прикасались чужие девчонки,
Все окурила, омыв чистой водою порог,
Серным коснулась огнем620 трижды моей головы.
И лишь тогда, когда все на постели сменили покровы,
Снова на ложе моем мир заключили мы с ней.
Некогда, стадо тельцов Амфитриониад621 похищая,
Выгнал его из хлевов, о Эритея,622 твоих
И к Палатинским холмам подошел, изобильным стадами,
И утомленных быков, сам утомлен, распустил
Зыбь волны городской резали грудью челны.
Но не осталось оно под кровом лукавого Кака
Целым: Юпитера взор он оскорбил воровством.
Был похитителем Как, в ужасной таился пещере,
Он, чтоб следы утаить вполне очевидной покражи,
Оборотив, за хвосты стадо в пещеру втащил, —
Только от бога не скрыл: быки заревели про вора,
Гнев сокрушил без следа вора угрюмый притон.
Как и промолвил Алкид: «Ну же, ступайте, быки!
Вы — Геркулеса быки, моей палицы подвиг последний,
Дважды искал вас, быки, дважды вы прибыль моя.
Поле воловье своим освятите протяжным мычаньем:
Молвил, а жажда ему пересохшее небо терзает,
Но ни единой струи не предлагает земля.
Но вот услышал он смех: смеются, спрятавшись в чаще,
Девы под тенью густой где-то поодаль в лесу.
Роща, куда ни один муж не посмел бы войти.
Пурпур повязок скрывал порог, от дороги далекий,
В хижине ветхой сиял благоуханный огонь.
Тополь тот храм украшал своею могучей листвою,
Быстро бежит он туда с бородою, посыпанной пылью,
И начинает молить, божеский сан свой забыв:
«Девы, вас я молю, что резвитесь в роще священной,
Мужу усталому вы дайте радушный приют.
Дайте вы мне зачерпнуть пригоршню свежей воды.
Вы не слыхали о том, кто спиною поддерживал небо?