Прелесть этой прогулки была в совершенной новизне, небывалости и даже невозможности происходящего. Нельзя вообразить, что преподаватель скромнейшей латыни идет рядом с такой красивой девушкой, да так близко, что она то и дело задевает его локтем – но это происходило. Невозможно вчерашней первокурснице вышагивать рядом с преподавателем, о котором Светка Петренко во всеуслышание заявляет, что хотела бы от него троих детей, – а вот она идет рядом с ним, причем не во сне, а по Спиридоновке. Непонятно, как разговаривать, о чем можно, о чем нельзя, как обращаться друг к другу, но они тараторили взахлеб, наперебой, одновременно сознавая, насколько все это немыслимо и дико.
Из переулка в переулок, вокруг Патриарших, на Малую Бронную они шли медленно, стараясь не слишком смотреть друг на друга. Но и отводя глаза, каждый видел только другого, впивался вниманием именно в него, ощущал его присутствие в пританцовывающих домах, покачивающихся деревьях, в мягкости ласковых сумерек. Как же сладко пахло липовым цветом по всей Москве, как звучали шаги в отмытом воздухе!
– Когда мне бывает грустно…
– Неужели вам бывает грустно?
– Неужели вы способны задавать такие глупенькие вопросы? Так вот. Когда мне бывает грустно, я достаю свой старый школьный дневник и читаю замечания учителей. Ваших коллег, между прочим. Мое любимое знаете какое? Учителя математики: «Писала цифры буквами».
Она расхохоталась, и пораженный Тагерт заметил, что смех Лии похож на ее тугие темные кудри, к которым ужасно, до полуобморока хотелось прикоснуться. Он даже подумал: если возможно, что мы сейчас идем по Малому Козихинскому, – а это решительно невозможно! – то вдруг однажды, скажем, через несколько месяцев, он сможет ненароком дотронуться до этих буйных кудрей?
– Я люблю осенний дождик, но не все время сидеть дома, а погулять и потом опять забраться в тепло. Люблю, когда меня гладят по голове. Люблю стоять в электричке в тамбуре, особенно если в дверях нет стекла и можно высунуть голову.
Сергей Генрихович чуть не вскрикнул от изумления. Как она могла сказать такое в тот самый момент, когда он тайно, то есть даже себе не признаваясь, подумал про ее волосы? Неужели эта избалованная девочка, почти ребенок, может читать его тайное? «Не смей!» – беззвучно крикнул он, обращаясь неизвестно к кому.
Рваная волна зелени, озорства, розового огня, фортуны несла из улицы в улицу, из двора во двор крупного, сутулящегося мужчину, размахивающего портфелем, и кудрявую кареглазую девушку, которая, кажется, и была истинной причиной этой поздней весны. Как они оказались на бульваре, где пахло отцветающей липой? Как сели на резную скамью рядом с уродливыми деревянными медведями? Так случается во сне, где никто не принимает решений, а все происходит невесть как само собой. Они были прикованы к происходящему, как прикованы к карусельному кругу разноцветные лошадки, олени и самолеты. Только и от этого кружения, и от самой прикованности двое испытывали счастье, сильное, как страх.
Все, что было дальше… А что было дальше? Цветочный и хлебный запах волос? Паузы-озера? Внезапность ночи и прохлады? Не важно, что было. Важнее другое. Времени – привычного времени – больше нет. Здесь, на бульваре, на резной скамейке, в лабиринте запахов, оказалось, что все быстрое быстро как-то по-другому, и медленное, хоть и не ускорилось, не замедлилось, просто изменило свою природу. Быстрое было все, кроме них двоих, оно вертелось, шумело, щебетало, лопалось миллионами пузырьков. А медленное – это тепло значительности, которое сводило их не сразу, долго-долго, как будто в каждую секунду набились целые библиотеки хроник, целые поля распускающихся маков, целая жизнь ожиданий. Это счастье было таким трудным, что Тагерт боялся с ним не совладать, заплакать, вспыхнуть, истлеть, умереть.
– Родители меня убьют, – произнесла Лия таким счастливым голосом, точно будущее убийство было долгожданным подарком к совершеннолетию.
Время вернулось, но прежнего вида так и не обрело. Они ехали в вагоне метро, стараясь не взяться по забывчивости за руки. Потом была бесконечно долгая дорога через какие-то темные задворки и закоулки, мимо окон-аквариумов, через запахи земли, цветов, бензина, мокрой гари, вдоль музыки, несущейся из распахнутых дверей подъезда.
– Вот это окно мое, – она указала рукой.
– Почему же оно горит, если тебя нет дома?
– Потому что в этом ненормальном доме нет частной собственности.
Она потащила его в подъезд, почти до самых дверей. Дрожала от страха, возбуждения, восторга: вот сейчас, в эту секунду кто-то может выйти из квартиры. Или соседи… Целуясь, они пытались не засмеяться.
