Дом Пахаря с пышной девой в венке из колосьев. Монументальный Дом Зодчего и его широкоплечий покровитель. Дом Ткачей под пятой старухи с бронзовой нитью в руках. Дом Мясника, от которого за сотню шагов разило кровью и мертвечиной, украшал мощный телец из чистого золота. С краю притулился скромный Дом Рыбака, на его крыше статуи не было. Дом Мастера прежде носил название Дома Кузнеца, но приблизительно век назад взял под свою опеку всех инженеров и механиков страны. Там, где раньше красовалась наковальня, теперь был настоящий аттракцион из множества заводных фигур, двигавшихся по кругу. В центре, ртутно мерцая темными стеклами, возвышался самый влиятельный из всех Дом Весов, ведающий торговлей. Ладони не хватило бы, чтобы заслонить этих великанов, к которым стекались отовсюду крошечные фигурки людей и экипажей.
Оторвавшись от гильдий вдали, юноша увидел стылый июньский день, ровно такой же, как и предыдущие. Резиденции знати, одинаковые в своей помпезности. Проспект, уставленный, как солдатами, безжизненными стволами фонарей. Велосипедистов и нахальных парогонщиков. Охромевшую лошадь. Размытые пятна женских платьев.
Также перед ним открывался вид и на городскую ратушу, изукрашенную флагами, где через два дня ему предстояло взять в жены принцессу Агнесс и положить конец разгулу черни. Кто не хочет стать королем? Антуан Спегельраф не знал, желает ли этого он сам или с самого детства впитал то, что твердил изо дня в день отец, опутывая его паутиной собственных амбиций и чаяний.
Вид ратуши с ее огромным хронографом на башне напомнил Антуану о ежедневном визите к невесте – еще одной обязанности будущего монарха в череде прочих, бессмысленных и бесконечных. Оставив попытки уловить хоть каплю тепла, он покинул свой наблюдательный пункт и проследовал через анфиладу комнат и залов в покои последней из Линдбергов. Каждый зал в столичной резиденции Спегельрафов был равен небольшой городской площади, каждый коридор – улице. Сколько человек нужно, чтобы заполнить все эти пустоты? О нет, пусть они остаются снаружи, а он – внутри, за стенами из благородного камня, за хрусталем окон. Безлюдные пространства дарили ему покой и благодать; даже слуги избегали встреч с ним, зная о его нелюбви к чьему-либо обществу.
Агнесс была своего рода исключением. Ему нравилось на нее смотреть, только и всего. Мелодичный голос виолончелью отозвался на его короткий стук, и он вошел. Принцесса, как и в прочие дни, сидела за клавесином, рассеянно касаясь клавиш, не издававших ни звука. Вся как редкое украшение в сокровищнице скупца: фарфор кожи, черный жемчуг глаз и платье олонского зеленого шелка. Почти идеального зеленого цвета, и это «почти» заставило Антуана болезненно поморщиться. Горе и утраты иссушили, источили прежнюю полнокровную красоту, доведя ее черты до трагичного совершенства античных статуй. Не поворачивая головы, Агнесс поприветствовала будущего супруга. Их роли были безупречно разучены.
– Не сыграете ли для меня, Ваше Высочество?
– Как вам будет угодно… – безучастно отвечала она и исполняла обычно что-то из старых позабытых романсов, ноты которых нашлись в здешней библиотеке.
В подобных кратких диалогах они проводили один час в день. Иногда он приносил с собой книгу и, изредка отрываясь от чтения, наблюдал, как она ухаживает за своими цветами. Дистанция между женихом и невестой соблюдалась в молчаливом согласии и понимании. Если бы он пожелал, то мог бы коснуться утонченной кисти, очертить пальцем линию ключицы, но ему была противна мысль о вторжении в ее личное пространство. Как только они станут королем и королевой, необходимость в таких визитах отпадет окончательно, и это слегка печалило Антуана.
Едва он устроился в нише у окна, раскрыл лежавший там томик классической поэзии и принялся листать его, раздался звонок, предупреждавший Антуана о приходе кого-то из слуг. Клавесин смолк. В приоткрывшуюся дверь с придыханием сообщили: герцог требует, чтобы сын посетил его кабинет немедленно.
Антуану было в точности известно, о чем желает с ним поговорить отец: свадьба, клятва, присяга. Он давно был готов, он готовился к этому дню всю жизнь, но отец был неумолим, и не только собственный сын – каждый в его присутствии чувствовал себя виноватым. Антуан уже давно не был мальчиком и нарастил своеобразную броню от докучливых наставлений, но всегда исправно являлся пред лик Верховного судьи.
