В углу, у механизма, который раньше вращал сцену, сидел мальчишка-подросток по имени Пэр Петит и перочинным ножом вырезал что-то наподобие дудочки.
Затем к ним присоединилась, выплыв из гримерной, немолодая дама, пахнущая пудрой и линялым мехом, которым она обернула свои костлявые плечи. Тонким голоском с придыханием она назвалась Клариссой.
– И это все актеры? Какие пьесы вы играете? Может, водевили? – Луиза заинтересовалась их делами.
– Во-первых, здесь не все. Только те, что тут и обитают. Остальных увидишь позже. Во-вторых, не все они актеры. Честно говоря, актриса здесь всего одна – Кларисса. Она здесь с самого погрома. А то и дольше.
– Живу в гримерной, – охотно поведала Кларисса, поглаживая горжетку. – И ты поживешь у меня, пока не окрепнешь.
Луиза поблагодарила ее, но все же уточнила у Олле, чем занимаются остальные.
– Да кто чем. Вот Вольфганг – уличный музыкант.
– Я не работал ни дня с тех пор, как приехал в столицу! – гордо подбоченился старик и выдал лихой пассаж на гармони. – И всегда хватало, но только не сейчас.
– Да как же ты не работал, если играл с утра до вечера? – Пэр подал ломкий голос из своего угла. – Чего заливаешь-то?
– А так, что, если бы мне не платили, я бы все равно играл. Вот и получается, что я не работал. – И гармонист расхохотался над собственными словами, демонстрируя ровные крупные зубы, не вязавшиеся с морщинистым лицом.
Кларисса прижала руки в кружевных перчатках к ушам и преувеличенно закатила глаза.
– Прошу вас, не так громко! Мои мигрени могут вернуться в любой момент!..
– Конечно, душа моя, – с нежностью отозвался Вольфганг. – Не позволите ли ручку?
– Нет!
– Ну хоть пальчик поцелую! – настаивал он.
– Я сказала нет, – пискнула дива и исчезла за дверью.
Олле склонился к самому уху Луизы и заговорщически шепнул:
– Это старая история…
– Я гляжу, вся шайка тут. – На пороге появилась Чайка, все в том же многослойном наряде. – Кто хочет пирожков? Они остыли, зато с угрями. – Она тряхнула объемистой холщовой сумкой на длинном ремне. – На всех хватит.
К ней мигом подскочил Пэр и забрал у нее ношу. По сравнению с ее хрупкой фигурой все казалось слишком тяжелым.
– Луиза интересуется родом наших занятий. Не продемонстрируешь свое мастерство?
– Легко. – Чайка подошла к ним и быстрым, почти незаметным глазу движением извлекла карточную колоду из левого рукава.
– Вот это да, – простодушно удивилась Луиза и сама себя одернула: она никогда не позволяла себе выражаться так вульгарно.
– Это ерунда. Выбери карту! Давай скорее. – Чайка смачно хрустнула шеей, наклонив голову из стороны в сторону.
Луиза выбрала девятку сердец. Чайка продемонстрировала карту всем, затем ловко стасовала колоду.
– Теперь найди ее, если сможешь.
Луиза пролистала все до одной, но ее девятки сердец там не было. А ведь колода была полной, все пятьдесят четыре карты.
– И где она теперь? – вздрогнув от волнующей, но приятной загадки, спросила она.
Вместо ответа Чайка поднесла пальцы ко рту и вытянула оттуда карту Луизы. Все зааплодировали.
– Так ты фокусница! – догадалась Луиза.
– Скорее волшебница, – заметил Вольфганг. – Не поймешь, где пропадет и откуда возникнет.
– Папаша говорил, у меня талант, – басовито похвасталась Чайка. – Я козырную карту откуда хочешь достану, хоть из…
– Не надо, мы поняли! – перебил ее Олле. – Право, твои манеры ранят слух поэта.
– Твой отец, должно быть, тоже выступает. – Луиза все не могла успокоиться после удивительного представления. В ней будто проснулась девочка, жадная до зрелищ.
– Помер он, – махнула рукой Чайка, вновь пряча колоду. – Шулера вроде него долго не живут – порезали, когда крупно выиграл. А ты, пугало, будешь показывать, что умеешь?
– Ну уж нет, – насупился Олле. – Песня нуждается в настроении, легенда – в случае, когда она будет к месту. А жонглировать факелами в ветхом здании – дураков нет, мне слишком дорога эта развалюха.
– Вот теперь ты сам сказал, что это развалюха, – радостно и хрипло завопила Чайка, победно тыча в него пальцем.
– Крысиный театр и не может быть иным, или он утратит свою суть, – наставительно ответил Олле, отойдя в сторону.
– Но постойте, – решилась спросить Луиза. – Ведь если театр не работает, то где вы выступаете? На улице?
Все замерли, будто стыдясь отвечать. Ей стало неловко за смущение, в которое поверг их такой, казалось бы, простой, но бестактный вопрос.
– Мы в пролете. Ты не знала? Президент Мейер запретил все уличные представления, – заявил Пэр, жуя на ходу пирожок.
Через неделю Луиза не только вполне поправилась, но даже обжилась на новом месте. Олле раздобыл где-то жилет из свалявшейся овчины, который, несмотря на неприятный запах, прекрасно согревал. Кларисса подарила ей мягкий черный шарф с золотистыми кистями на концах да слегка подпорченные молью бархатные митенки, и теперь девушке были не страшны ни ноябрь, ни следующие за ним месяцы.
