В следующую секунду Луиза очутилась на земле, больно оцарапав бедро о щетинистый наст. Но то, что происходило в пляске теней и света, было страшнее: рыча и вскрикивая, три фигуры сходились, сцеплялись, вновь разделялись и кружили. Олле был один. Их двое. А она тряпичной куклой валялась в стороне, бессмысленная, бесполезная. Олле совершил резкий выпад и полоснул одного из них по предплечью, отчего тот с воплем выронил свой нож и побежал прочь, бросив товарища. Второго бегство подельника только разъярило, и он усилил натиск. Луиза обеими руками зажала рот, чтобы не отвлечь Олле криком ужаса, рвущимся наружу.
Она так и не поняла, что именно произошло, но незнакомец мешком повалился к ногам Миннезингера, хрипя и хватаясь за горло. Олле нагнулся и вытер лезвие о край плаща затихающего противника, у которого между пальцев вытекала смола. Затем неловкой, шатающейся походкой приблизился к Луизе и подал ей нож одного из нападавших. У стилета было черное трехгранное лезвие, и он больше напоминал миниатюрный меч, чем орудие бандита.
– Тебе пригодится. А теперь уходим. Так быстро, как сможем.
Свернув в сторону, они, петляя, продолжили свой путь к театру. Она старалась не говорить и дышать ровно и глубоко, чтобы утихомирить колокол в груди. Через пару кварталов Луиза поняла, что Олле ранен: он болезненно морщился на каждом шагу и время от времени прикасался к левому боку. Когда он заметил ее взгляд, то нашел в себе силы улыбнуться и даже потрепать ее по одеревеневшему плечу:
– Не бойся, Луковка, мы почти пришли. Поможешь мне потом?
– Конечно, – всхлипнула Луиза, чувствуя себя виноватой.
Стена Крысиного театра уже виднелась за следующим поворотом.
Уже у самого черного хода Олле ослаб настолько, что всем телом навалился на Луизу и еле переставлял ноги. Ей удалось довести его до кухни, которая пустовала, но печка слабо светилась углями.
Девушка раздула пламя, поставила кипятиться воду в медном чайнике и достала пару мягких от старости полотенец. Тем временем он, стиснув зубы, снял куртку и стянул рубаху через голову. На раненом боку, от ключицы до пояса, усатой мордой вниз, распластался пестрый дракон, какими их изображают олонцы. Желтые глаза дракона заливала алая кровь.
– Свиньи ранили дракона… Такой басни еще не сложили. – Он обрушился на скамейку Этель. – Выглядит скверно, да, Луковка?
Луиза старалась не присматриваться – от вида крови у нее кружилась голова, но она знала, что рану нужно промыть, прижечь и перевязать.
Вода закипела, а полотенца превратились в бинты. Как бы страшно Луизе ни было, она обязана ему жизнью. Вдвойне. Осторожными, легкими движениями она обмыла рану, а Олле старался при этом не дергаться, хотя, возможно, он просто был слишком слаб для этого.
– Возьми шнапс, он за решеткой… Этель прячет от Вольфганга… и нитки с иглой, там, в ящике. – Он прикрыл глаза, а голова безвольно моталась, как у человека, уснувшего сидя.
Луиза нашла все необходимое.
– Я сам… прижгу.
Его стон был так страшен, что Луиза зажмурилась.
– Теперь… твоя очередь. Ты же швея, да?.. Заштопаешь меня?..
Глаза пришлось открыть. Олле криво улыбался, но его лицо и все тело покрывал пот.
– Зашьешь порез? – повторил он, показывая взглядом на рану, откуда снова начала течь кровь. – Он не такой широкий, как двери ратуши.
– Да. Но я боюсь, – призналась Луиза.
– Не думай обо мне как о человеке… а об этой дыре – как о кровоточащем куске мяса. Представь, что шьешь перчатку из кожи…
– Никогда не шила перчаток. – Слезы покатились, разоблачая ее слабость и трусость.
– Достойное ремесло… мой отец зарабатывал этим на хлеб… и я должен был… – Олле вытянулся на скамейке, не в силах больше держаться прямо.
Она пересилила себя, продела нить в игольное ушко и села рядом. Дракон на боку Олле выглядел плохо: чешуйчатая шея отекла, а участки, не закрашенные чернилами, были неприятного сероватого цвета. Края кожи разошлись, обнажая красную мякоть. Рана была неглубокой и вряд ли грозила жизни, но ее нужно было стянуть. Первый стежок был самым трудным.
– Кх-х… да у тебя дар… Чтобы нам не было так скучно… я расскажу тебе легенду, хочешь?..
– Какую?.. – Она понимала, что нужно думать не о том, как игла с трудом прокалывает живую плоть и волочит за собой побуревшую нить.
– О богине, что правит царством Черного дракона… Ты здесь?..
– Здесь. – Тыльной стороной ладони Луиза вытерла слезящиеся глаза. – Я слушаю, Олле.
– У той богини лицо белое, как луна, а губы красные, как вино… у нее шесть рук с золотыми ногтями, и в каждой она держит по клинку. Взмах пяти рождает бурю, которая сметает города, как перья… а шестой отравлен… и никто не знает, который. – Его голос становился все тише. – Ее я видел лишь однажды, но… каждый, кто назовет меня лжецом, лишится языка… Богиню так позабавило мое владение огнем, что она… пожаловала мне право носить на себе знак дракона. Нет женщины прекрасней… и страшней чудовища… – Он умолк.
– Олле?.. – Он не ответил. – Олле!
