Мой дорогой Майкл,
я сказала, что приду к тебе, но я не могу. Я больше не могу выдерживать это напряжение. Я с трудом могу играть на рояле. Когда я играю, мне кажется, что мое сердце останавливается.
На меня давит все. Пожалуйста, не отвечай мне, не пробуй меня увидеть и не спрашивай объяснений. Я не скажу, что буду тебя любить всегда. Это прозвучало бы слишком фальшиво. Но это совсем не фальшь, только что хорошего это знание принесет тебе или мне, зачем об этом говорить?
Я чувствую, будто я в плену и в своих мыслях, и в этой комнате. Ты ее видел, так что можешь меня вообразить за столом или за роялем. Я хотела, чтобы ты ее видел, но теперь тебя тут слишком много, как и везде в моей жизни. Мне нужно опять научиться спокойствию, для моего спасения, и для Люка, и для Джеймса тоже, который выглядит потерянным и уставшим. Я стала беспокойна с тобой, и неуверенна, и испугана, и виновата, и невыносимо, глупо наполнена радостью и болью — и во всем этом нет ничьей вины, кроме моей. Не спрашивай меня почему и как, потому что я и сама не знаю. Я знаю, что не выдержу, если буду тебя видеть, или знать, что это возможно.
Я, как и все люди, испытавшие, что есть До и После, должна была бы знать, что невозможно прожить свою жизнь заново. Я не должна была приходить за кулисы в тот вечер. Пожалуйста, прости меня, и если ты так же не способен забыть меня, как я не способна забыть тебя, хотя бы старайся думать обо мне пореже с каждым днем и с каждым годом.
Люблю — да, ты знаешь, что я чувствую. Могу так снова и написать…
Этого не может быть. Но я видел, как письмо упало в щель моей двери. Я увидел ее наклонный почерк и вскрыл, порвав конверт.
Лифт. Нет. Останови его, отзови его назад, не доставляй его. Не отправляй, не пиши, не думай про него.
Джулия, передумай из жалости и ради Бога, в которого ты веришь. Я буду глух к письму, я его не замечу. Как насчет этого? Я не буду его перечитывать так, как я его перечитываю сейчас. Я поставлю Шуберта. «Форельный» квинтет, беспечный и грациозный, маленькие рыбки, возникающие из небольшой глубины. Ты это играла, и это, и это. Меня тошнит. Я второпях бреюсь. Кровь из моего сердца в щетине на моем подбородке, но смотри, он опять гладкий, и чистый, и целый. Ничего этого не надо и не случилось.
Я поеду на двухэтажном автобусе, чтобы найти тебя там, где я однажды тебя видел на запруженной машинами улице. Летняя листва загораживает Серпентайн. Я могу угадать, что там за листвой вода, только зная, что она есть, и точно так же я могу верить в твою доброту. Ты позволишь жить моему деревцу, которое было доверено твоим заботам? Про него ты не сказала ни слова.
Ангел «Селфриджа» не в настроении. Мы его обидели?
До чего гадок тротуар вокруг, испачканный черными плевками жвачки. Это не место для встречи.
Мне известен твой адрес, и вот сейчас среди белого дня я у твоей двери.
Джулия стоит передо мной, рядом с ней ее сын. Я слышу интонацию ее голоса, а слов не разбираю.
Люк обращается ко мне, и я улыбаюсь, не слыша, не понимая.
— Разве ты не должен быть в школе? — спрашиваю я.
— Каникулы.
— Я ненадолго займу твою маму, Люк. Нам надо обсудить всякую музыку. Твоя няня дома? Хорошо. Обещаю вернуть маму обратно.
— Можно я с вами? — просит он.
Я качаю головой:
— Нет, Люк, это скучно. Это хуже, чем гаммы. Но очень важно.
— Я могу играть с Базби.
