Я замечаю у себя седые волосы. Те, что я вижу, я выдергиваю. Меня посещают регулярные головные боли. А еще я думаю: кошка или собака? Кошка или собака?
Как преуспевает «Маджоре» без меня? Кем они залатали дыру? Эллен по-прежнему мне иногда звонит спросить, как я справляюсь, но не зовет меня обратно.
В зале гравюр и рисунков в Британском музее дневной свет льется с потолка. Принесена коробка с Карпаччо. Его рисунок однозначен.
У Августина нет бороды; вместо нот — пустота.
И главное в рисунке — кошка. Нет, даже не кошка, даже не она, а какой-то пронырливый горностай или ласка на поводке!
Почему? Почему? Почему? Почему? Я уже столько вынес. Но это затрагивает не только меня. Бедная собака всплакнет, что было когда-то время до ее рождения. Горностай! Горностай! Горностай!
Горностай, чем я тебя обидел? А мех твой зимне-белый? Кончика хвоста нет, но ведь это эскиз: вместо астролябии — буква «о», вместо нот — пустота. Чистый, невинный и благородный белый горностай в зимние месяцы, летом ты портишься и становишься коричневым.
Где выдуман тот пес, что дан мне в утешенье? Зачем он должен отрастить кошачьи когти? Мы целовались — а за нами наблюдали.
Жажа, ты умерла. Старая вдова Формби умерла. Может, Карл тоже разговаривает со мной из небытия, как свет от потухшей звезды? Снаружи зала гравюр и рисунков — карта Венеции. Я должен рассказать ей об этом и о другом тоже. Ей будет интересно. Гондолы наши разошлись на Оксфорд-стрит. Она вуаль подняла — и исчезла.
Прошлой ночью ее руки двигались по клавиатуре. Что она играла, что успокоило меня во сне? Бах, точно Бах, но я никогда его раньше не слышал. Сколько камер должно быть в сердце, чтобы играть такую музыку? Написал ли он ее в первые годы после своей смерти?
Странно быть мужчиной и никогда не знать беременности. Не чувствовать, как твоя часть открывается и твоя часть тебя покидает и так громко плачет, будто и не была твоей частью. Потом оно надевает зеленую кепку и серый костюмчик, и у него есть друзья. Со всеми, кто ждет на ступеньках Пембриджа, когда появятся эти их частички, такое однажды произошло.
Сейчас время для конских каштанов и их ежовой кожуры. Платановые листья, липовые листья кружатся, крутятся. Что думает юный Люк из Бостона про конские каштаны? Что думает про конские каштаны его Ома из Клостернойбурга, 26-го района Вены во времена Рейха? Она стоит под кровавым буком и что-то бормочет. Вдоль Дуная растут каштаны и тополя.
О, уже 3:45. Они появляются и получают свои поцелуи, но где же Люк? Это ее машина там запаркована. Она выходит и торопится вверх по ступенькам. Там Люк и она. На их лицах написано счастье.
Она на тротуаре рядом с машиной. Она меня не видит и не может слышать. С этим нужно что-то сделать. Верди не может читать Вагнера по губам, так же как лев — грифона.
Я в ее поле зрения. Она вздрагивает. До чего же голубые у нее глаза, полные внимания и паники.
— Майкл.
— Здравствуй, Джулия. Ты знаешь, собачка у Карпаччо…
— Что?
— Ты знаешь. В Венеции, у Скьявони…
— В Венеции, где?
— В Скьявони…
— Люк, в машину.
— Ну мам, это же Майкл. Я хочу…
— Немедленно в машину.
— О’кей, о’кей, не сердись.
— Про что это вообще? Почему ты нас беспокоишь?
— Но все, что я хотел сказать…
— Да?
— Что собака изначально была кошкой. Или лаской, или горностаем. Это совсем не было собакой. Я видел его ранний эскиз.
— Майкл, что именно ты пришел сказать?
Мне нужно столько всего сказать, что я ничего не говорю. Формби, Тонони, Августин… Имена в телефонной книге, как они могут разбить ей сердце?
— Ну так что? Не стой просто так.
— Я…
— Майкл, это безнадежно.
— Я думал, ты сказала, что ты будешь всегда меня любить.
— Я не ожидала, что дойдет до такого.
— Джулия…
— Нет. Люк тебя видит. Стой, где стоишь.
— Я получил письмо от Карла Шелля.
— Майкл, извини, я не могу с тобой говорить.
— Бонсай…
— Да, — горько говорит она. — Да. Ему хорошо. Очень, очень хорошо. Прекрасный подарок. Наверно, я должна тебя поблагодарить.
— Почему ты играешь «Искусство фуги»? Что ты хочешь этим показать?
— «Искусство фуги»? Почему? Боже мой, почему бы нет? Я его тоже люблю. Но я действительно должна идти, поверь мне. И, Майкл, ты мне мешаешь. Неужели не ясно? Ты мне мешаешь. Не жди, пожалуйста, не поджидай меня больше. Я не хочу тебя видеть. Не хочу. Действительно не хочу. Я просто сломаюсь… Если ты меня любишь, ты этого не хочешь. А если не любишь, так иди и живи свою жизнь.
Она закрывает глаза.
— И нет, ради бога, не говори мне, что именно ты чувствуешь на самом деле.
Три недели прошло после встречи с ней. Один за другим я убираю образы из моей памяти.
Нет, я не вижу смысла в этих видениях, я могу обойтись без: комнат, встреч, пятнышек на ее радужке, запаха ее кожи, пусть их уберут будними утрами, пусть они улетят на воздушных шариках.
