Мой дорогой Майкл,
боюсь, в последний год я причинила тебе много беспокойства из-за моей неуверенности по поводу скрипки, и я прошу за это прощения. Я чувствовала, что тебе было тяжело, когда ранее в этом году мы об этом говорили. Было благородно с твоей стороны никак не пытаться повлиять на мое предыдущее решение и принять его без споров.
Ты был мне настоящим другом с твоих шести или семи лет, и мы помогали друг другу пережить и хорошие, и плохие времена. Я хочу помочь тебе, чтобы хорошего было больше, и это наилучший способ, какой я могу придумать, чтобы это сделать. Вдобавок мне невыносимо представлять, как при продаже моя скрипка переходит в чужие руки, в то время как ты на ней играл все эти годы.
Я надеюсь, ты простишь мне мою подпись. Боюсь, я уже не смогу хорошо выводить высокие трели Воана Уильямса.
Я шлю тебе мою любовь, хотя, когда ты это получишь, прах этого «я» будет рассеян — без сожалений, поверь мне — на Блэкстоунской гряде.
До свидания, мой дорогой Майкл, и благослови тебя Бог.
Благослови не меня, а вас, миссис Формби, если Он есть. От возбуждения не могу сегодня спать. Я не испытываю облегчения, а просто не могу поверить. Я даже не вынул снова мою скрипку. Этого не может быть, но это так. Она пропала для меня, а теперь нашлась[105].
Ваши слова дали мне жизнь и отняли у меня сон. Ворота парка открываются при первом свете. Грифельно-серый с коралловым рассвет отражается в воде. Цветы закрыты дерном в «утопленном саду». Цокот белки, всплеск утки, дрозд прыгает под прореженной липовой изгородью — это все. Я один с этой беспокойной радостью.
Разрешите мне доложить из моего мира. Горизонты расширились, в то время как мир опустел. Кто-то посыпал оранжевой чечевицей землю под сикоморовым деревом. Среди нее много понимающие о себе голуби вальяжно переваливаются с боку набок. Замерзшие толстые черные вороны не двигаются, молчат, наблюдают.
Что же касается музыки — серые гуси кричат над Круглым прудом. Они летят низко, затем сучат ногами, чтобы сесть на воду. Лебеди спокойно спят, засунув головы в перья.
Что же овладело вами, так близко к смерти, что, не имея уже ясной речи, вы решили отдать мне ее в обладание? Вы просто вручаете мне скрипку или я должен усвоить некий важный урок?
Голос в телефоне звенит от подавленной ярости:
— Мистер Холм?
— Да.
— Это Седрик Гловер. Мы коротко виделись в прошлое Рождество у моей тети — миссис Формби. Я ее племянник.
— Да. Я помню. Мистер Гловер, я очень сожалею о смерти вашей тети…
— Неужели? Я удивлен, видя, как хорошо вы устроились в результате.
— Но…
— Моя тетя была старой женщиной, не вполне дееспособной. Она была легкой добычей.
— Но я даже не знал, что она болела, я так и не повидал ее, к моему глубочайшему сожалению.
— Ну, некоторые повидали. Моя жена была при ней почти все время — заботясь о ней так, как может заботиться только семья, и я не понимаю, как ей удалось связаться с ее душеприказчиком и сделать это возмутительное дополнение. Но она могла быть очень коварной.
— Я не имел к этому отношения. Как… откуда вы узнали мой номер?
— Вы всерьез собираетесь лишить моих дочерей образования? Вы правда думаете, что моя тетя этого хотела?
— Нет, я…
— Прилично будет вернуть скрипку в семью, не доходя до судебных тяжб, которые я готов начать, будьте уверены.
— Пожалуйста, мистер Гловер, я любил вашу тетю. Я не хочу быть причиной обиды…
— Тогда я вам настоятельно советую не держаться цинично и эгоистично за то, что вам не принадлежит ни по закону, ни из этических соображений. Ясно, что в последние дни ее ум был поврежден и она была исключительно подвержена внушению.
— Мистер Гловер, я ничего не внушал. Я даже не знал, насколько она была больна. Она написала мне доброе и ясное письмо. Я хочу верить ее словам.
— Даже не сомневаюсь, что вы хотите. Она его подписала?
— Да.
