Я иду через это небольшое поле зелени и замечаю женщину в пиджаке и брюках — худую, сильно накрашенную, лет пятидесяти. Она быстро идет по дорожке. Я бросаю на нее взгляд, она на меня, возможно думая, должны ли мы здороваться, раз не знакомы.
Когда я дохожу до дорожки, она смотрит прямо на меня.
— Мне кажется, по траве ходить нельзя, — говорит она с таким высокопарным, подчеркнутым акцентом, от которого мне сводит скулы.
Поначалу оторопев, я говорю:
— Благодарю вас за замечание. Обычно я и не хожу. Но иногда, мне кажется, это очень приятно.
Мы молча идем рядом. Я открываю перед ней внешнюю стеклянную дверь, но не внутреннюю, поскольку мы не знакомы и вообще я не чувствую себя достаточно галантным. У меня в руке черный магнитный ключ, но я жду, пока она роется в своей сумке. Она выглядит очень недовольной, оказавшись со мной в узком пространстве между двумя стеклянными стенками.
— Кстати, — говорю я, — а почему вы вообще решили ко мне обратиться, если это все, что вы хотели сказать?
Тихо, но уверенно она отвечает:
— Я просто думала о траве.
Из-за своей стойки Роб, поднимая голову от газеты, замечает нас и кнопкой открывает дверь. Женщина проходит по коридору к дальнему лифту. Я жду возле моего, ближайшего.
— Подружились с Би? — спрашивает меня Роб.
Я пересказываю ему наш странный разговор, и он смеется.
— О да, ну, Би может быть несколько резкой… Они тут недавно — приезжают раз в неделю из Суссекса. Ее муж ненавидит, когда люди ходят по траве. Несколько дней назад он мне сказал: «Роб, дети играют на траве». — «Как прекрасно», — ответил я. Разве трава не для этого, в конце концов?
Курьер в черном кожаном облачении звонит в дверь.
— Посылка в номер двадцать шесть. Вы распишетесь? — спрашивает он Роба, заметно спеша продолжить путь.
— Номер двадцать шесть — это миссис Гетц. Она еще дома — лучше отнесите ей сами. Дальний лифт… О, я вспомнил, Майкл. Водитель такси оставил это для вас. Вас не было, поэтому он оставил здесь.
Он протягивает руку вниз на полку под стойкой и дает мне белый пластиковый пакет. Я смотрю на него, не отрываясь.
— Все в порядке? — спрашивает Роб.
— Да-да, — говорю я, садясь на диван.
— Надеюсь, ничего плохого, Майкл? — говорит Роб.
Его телефон звонит. Он игнорирует звонок.
— Совсем ничего плохого, — говорю я. — Простите… Я просто не могу поверить, что кто-то… Он оставил записку или что-нибудь? Что-нибудь сказал?
— Нет, только что вы это забыли в такси и что он был рад вас найти.
— Как он выглядел?
— Я не обратил особого внимания. Белый. В очках. Лет сорока. Небольшого роста. Чисто выбрит. Можете посмотреть запись с камеры, если хотите. Это было минут двадцать назад.
— Нет-нет — думаю, я пойду наверх.
— Да, да, давайте. Вам она дорога — эта пластинка? — говорит Роб, немного озадаченный.
Я киваю и вызываю лифт.
Не смывая с себя Серпентайн, я ставлю квинтет. Звуки заполняют комнату: такие знакомые, такие любимые, но такие беспокояще и завораживающе другие. Я попадаю в мир, в котором знаю все и не знаю ничего с момента, всего-то через десять тактов после начала, когда это не фортепиано отвечает скрипке, а сама скрипка себе отвечает, до последней ноты последней части, когда виолончель, вместо того чтобы играть третьей, поддерживает самой низкой, самой резонирующей открытой струной избыточно красивый до-мажорный аккорд.
Мои руки помнят трио, но в моих ушах поет квинтет. Тут Бетховен крадет у меня мою партию, отдавая ее другой скрипке; а здесь он дарит мне верхние ноты, которые играла Джулия. Это волшебное превращение. Я слушаю снова с начала до конца. Во второй части первая скрипка — кто же еще? — поет тему фортепиано, и вариации звучат странно, загадочно, издалека, как будто вариации следующего уровня, оркестровый вариант вариаций, но с изменениями, которых одна только оркестровка не объясняет. Я должен это сыграть с «Маджоре», должен. Если мы просто сыграем с приглашенным альтистом, Пирс точно не возразит, чтобы я был первой скрипкой в этот единственный раз.
Я до сих пор не знаю, как водитель меня нашел. Единственное объяснение, которое приходит мне в голову, — что он изучил пакет или чек; что он зашел в
