Милая Джулия,
отвечаю сразу. Ты попросила ответить, и полагаю, что адресованное тебе будет прочитано только тобою. Почему же ты не сказала мне раньше? Как же тяжело тебе было: знать, что я должен узнать, и не зная, как и когда рассказать об этом! Что же мне-то ответить? Сказав, что это ужасно (а ведь и в самом деле — ужасно), я боюсь тебя разочаровать. Лучше остановлюсь: это может показаться жалостью. Но если бы это случилось со мной и ты бы узнала, разве ты меня не пожалела бы? «Она меня за муки полюбила…»[54] И все же, когда ты играла мне Моцарта одна и потом со мной, во все это невозможно было бы поверить. Я чувствовал, ну, благословение просто быть рядом с таким звучанием.
Что ты слышишь? Слышишь ли ты себя? Твой голос не изменился. Неужели правда ничего нельзя сделать? Как ты однажды заметила, я совсем не умею ставить себя на место другого.
Люк ни в чем не виноват. И раз уж я должен был узнать, ведь, конечно, я должен был узнать, его оговорка и твое письмо, ты права, стали самым простым путем. Твое письмо, написанное твоим почерком, покрывающим мили своим легким летящим наклоном, с немногими помарками на пять страниц, отчасти заполнило молчание этих лет.
Да, я не знаю о твоей жизни ничего, кроме тех ее фрагментов, тех нескольких часов, которые ты провела со мной или о которых ты мне рассказала. Я по-прежнему вижу тебя в твоей комнатке в студенческом общежитии или у меня, под бдительным дверным глазком фрау Майсль. Я не могу прийти туда, где ты живешь, — не думаю, что сейчас сумею это вынести. Но я должен тебя видеть. Я не могу без тебя жить — проще не скажешь. И, Джулия, разве я тебе тоже не нужен? Не только как друг, но и как коллега — как музыкант?
Мне нужно с тобой говорить. Если тебе меня не хватает, ты должна понимать, до чего ты необходима мне. Приди. Не завтра: ты, наверное, не получишь этого письма до завтрашнего вечера, но в пятницу. Сможешь? Если нет, пошли мне факс. Или скажи на автоответчик. Если я и подниму трубку, не важно! Все равно говори! Я буду рад услышать твой голос.
Письмо твое я открыл твоим ножом для бумаг. Теперь многое стало понятнее: твое молчание, внезапные перескоки в наших разговорах. Все это так неожиданно, и мне страшно. Неужели я не могу ничего сделать? Мы должны увидеться в пятницу. Ничто не может, не должно измениться между нами.
