Растрёпанная шевелюра тоскливым движением повелась в сторону, отчего-то его ладонь оказалась за пазухой, что-то там нащупывая.
— Это для меня важнее всего, что только может мне предложить
«Он». Какой-то неведомы «он».
— Просить о чём?
— Деловой тон, понимаю… мы, кажется, только что не на шутку ожесточились друг на друга, и это, скорее всего, моя вина. Но ты послушай меня…
Его голос стал похож на всхлипывания, едва-едва доносящиеся до моего слуха.
— Проклятие!
Он вскочил и одним сильным движением швырнул что-то тускло блеснувшее под солнечными лучами. Раздался звонкий плеск. А Лион уже хохотал во всю глотку:
— Я даже прикончить тебя здесь, на месте, не могу! Ты же моя единственная надежда, пусть ты трижды скажешь «нет»! И я буду просить, буду умолять… а потом уж посмотрим. Или я лечу Пилотом или не лечу вовсе.
Я вот что сейчас думаю, а насколько на самом деле далеко доходила его осведомлённость о моих делах? Его гений мог прекрасно всё рассчитать, пусть он трижды находился в сумеречном состоянии. Он хотел уйти в Полёт, и он ушёл.
И? Что? Я не знаю, я ничего не знаю…
Последнюю фразу Лион произнес вполне осмысленным тоном и, как-то очень по-своему, рассудительно. Мне на миг показалось, что вернулся тот, прежний Лион.
И тогда я пришёл к решению.
— Значит, так. Первое — ты мне предоставляешь копию своей медкарты, делай для этого что угодно, но достань. Второе — ты мне должен одно, скажем так, желание. Не трепыхайся, всё — в пределах разумного, я прекрасно осознаю наше с тобой положение. Взамен ты будешь на «Тьерноне» одним из Пилотов-навигаторов. Вакансию я организую. Идёт?
Домой я возвращался в удручённом состоянии. Пускай он на полном серьёзе планировал меня там убить, не следовало мне поддаваться словам Лиона, жечь нашу яхту — вообще было дуростью первой статьи. Мне до самого дома лез в нос солёный аромат топлёной смолы пополам с вонью горелого пластика. Вот, значит, как оно с людьми происходит в нашем-то положении…
Мысли о недоступной покуда моему пониманию несправедливости всё лезли и лезли в голову, не давая настроиться на нужный лад. День ещё не кончился, и лучше безуспешно рассчитывать на то, что Мари всё-таки вернётся, чем оказаться застигнутым врасплох.
Ещё мелькнула мысль, отчего бы это вдруг Лиону перед моим появлением, второпях, одеваться в свежую одежду, он же явно был с этими, вечно помятыми. Но мелькнула она и пропала, так как, несмотря на все мои потуги, я оказался к событиям того вечера всё-таки не готов. Ведь…
Первое, что встретило меня, сделавшего только шаг к собственному дому, было известие, что умер Учитель. Записка, исчёрканная торопливыми каракулями Мари, была насажена на колышек калитки. Я застыл и долго не мог прийти в себя.
Смерть старика…
…я оторвал, наконец, ладони от этой проклятой калитки. Пальцы не гнулись, словно сведённые судорогой.
Если я ещё хотел попрощаться с Учителем, следовало спешить.
Хм. Как в тот вечер летело время… такой стремительностью оно обладало, на моей памяти, всего раз или два.
Здание Крематория, порой, будило во мне самые резкие эмоции, но я не боялся смерти, даже когда был маленьким. Чужую — уважал, наверное. Но боялся ли… скорее всего, нет. Первый опыт общения с этим бледным созданием с косой под мышкой фактически прошёл мимо меня стараниями родственников, так что выдержал я его достаточно достойно. Отец так же тихо исчез из моей детской жизни, как и существовал в ней до того. Он ведь, и вправду, был очень незаметным человеком, не любившим, да и не умевшим выставлять себя напоказ. Наше общество не требует от своих членов каких-либо обязательств, но и без наличия таковых ничего ему не даёт.
Я уже говорил вам, что помню отца крайне смутно, его смерть, соответственно, тоже, не то, что Учителя, да и остальных… быть может, это результат маминого воспитания… не знаю. Стоит ли жалеть о том, кого больше не существует?
В тот день же я невольно сравнивал свои ощущения на Прощании с отцом (то есть, какие отложились в моей памяти, естественно) с чувствами по отношению к человеку, чьё тело возлежало теперь передо мной в мертвенных лучах тусклых ламп. Он был мне больше, чем родителем, он был человеком, который понимал меня лучше меня самого, он был творцом, создавшим меня по образу и подобию идеала, что родился некогда в его мозгу. Он искренне хотел сделать из меня совершенного члена нашего общества. Стоит ли упрекать кого-то в том, что его представления о корнях и самой сути этого общества не совпали с действительностью. Все мы ошибаемся, даже такие гении своего дела, каким был он. Только вот цена этой ошибки оказалась… но тут уж, простите, я предпочитаю держать ответ сам.
