И в самом деле: даже сам он уже не может сочувствовать Свифту. Подобно тому как в ледяной воде у нас немеет все тело и мы уже не способны чувствовать холод, Артур Лишь онемел от грусти и уже не испытывает жалости. Нет, ему жалко Роберта, который лежит в больнице Сономы с кислородной трубкой под носом. Ему жалко Мэриан, которая, возможно, уже не оправится после перелома бедра. Ему жалко Хавьера с его семейной драмой и даже любимые команды Бастьяна с их трагическими поражениями. Ему жалко Зору и Джанет. Ему жалко своего собрата-писателя Мохаммеда. Расправив длинные крылья альбатроса, его сочувствие облетает весь мир. Но Свифта – это воплощенное эго белого мужчины, эту Медузу Горгону, шагающую по страницам его романа и обращающую слова в камень, – ему жалко не больше, чем себя самого.
Дверь отворяется, и на балкон выходит низенький бармен, у которого кончился перерыв. Показывая на балюстраду с кукушками, бармен обращается к нему на вполне понятном французском (если бы он только понимал французский).
Просто комедия.
Артур Лишь застывает на месте, будто хочет прихлопнуть муху. Только бы не упустить. Сколько всего его отвлекает: Роберт, Фредди, пятьдесят лет, Таити, цветы, да еще бармен почему-то показывает на его рукав – но он не поддается. Только бы не упустить. Комедия. Его мысли, как пучок света, собираются в одной точке. Почему это непременно должен быть щемящий, пронзительный роман? Непременно о стареющем мужчине, который блуждает по городу, скорбя о прошлом и страшась будущего? О всех его унижениях и сожалениях? Об эрозии его души? Почему все должно быть так грустно? На мгновение вся книга предстает перед его внутренним взором, подобно мерцающему замку, который видится обессилевшему путнику в пустыне.
А затем исчезает. Дверь захлопывается; клюв кукушки по-прежнему оттягивает рукав синего пиджака (и через несколько секунд его порвет). Но Лишь ничего не замечает; его занимает только одно.
Его Свифт не герой. Он шут.
– Ну что, – шепчет он ночному ветру, – с днем рождения, Артур Лишь.
И кстати: счастье не херня.
Для семилетнего мальчика нет ничего скучнее, чем торчать в зале ожидания аэропорта, – разве что лежать в постели, когда идешь на поправку. Этот конкретный мальчик потратил уже одну шеститысячную своей жизни в этом аэропорту. Проверив все отделения маминой сумочки, он не обнаружил там ничего интересного, кроме разве что цепочки для ключей с пластиковыми кристаллами, и теперь поглядывает на мусорную корзину – кто знает, какие сокровища таятся под качающейся крышкой? – но тут его внимание привлекает американец в соседнем зале. Это первый американец, которого он увидел за весь день. Мальчик наблюдает за ним с тем же отстраненным, беспощадным любопытством, с которым следил за скорпионами, ползающими по полу в туалете аэропорта. Долговязый, беззастенчиво белобрысый, в помятом бежевом костюме, американец с улыбкой созерцает табличку с правилами поведения на эскалаторе. Правила эти настолько подробны, что включают даже советы по безопасности питомцев и занимают больше места, чем сам эскалатор. Похоже, американца это забавляет. Похлопав себя по карманам, он удовлетворенно кивает. Затем, взглянув на табло, где высвечиваются мимолетные интрижки между рейсами и выходами на посадку, встает в конец очереди. Хотя у всех пассажиров уже трижды проверяли документы, мужчина за стойкой просит их снова предъявить посадочные талоны и паспорта. Эта дотошность тоже забавляет американца. Но она оправдана; выходы на посадку перепутали по меньшей мере трое. И американец – один из них. Какие приключения ожидали его в Хайдарабаде?[115] Этого мы уже не узнаем, ибо его провожают к другому выходу: для тех, кто летит в Тируванантапурам[116]. Там он стоит, уткнувшись в записную книжку. Вскоре к нему подбегает сотрудник аэропорта и теребит его за плечо, после чего американец подскакивает и припускает по коридору, чтобы успеть на рейс, который он снова рискует пропустить. Сотрудник устремляется вслед за ним. Мальчик, несмотря на юный возраст, не чуждый комедии, прижимается носом к стеклу в ожидании неизбежного. Миг спустя прибегает американец и, подхватив забытый портфель, снова скрывается в коридоре, на этот раз уж, наверное, насовсем. Мальчик наклоняет голову набок, снова накатывает скука. Мама спрашивает, не нужно ли ему пописать, и он говорит да, но только чтобы еще разок взглянуть на скорпионов.
– Это черные муравьи; они ваши соседи. Рядом живет Элизабет, четырехполосная крысиная змея, подруга нашего пастора, но если пожелаете, он будет счастлив ее прибить. Только тогда набегут крысы. Не пугайтесь мангуста. Не прикармливайте бродячих собак – им тут не место. Не открывайте окна, иначе залетят летучие мыши. Да и обезьяны могут залезть. И если пойдете гулять ночью, топайте ногами, чтобы отпугивать остальных животных.
Лишь интересуется, кто же такие эти остальные животные.
– Даст бог, не узнаем, – серьезно отвечает Рупали.
