— Спасибо, но уже ничем не поможешь, — отвечаю я.
— Понимаю… а Юля и…
— Они знают, — перебиваю я отца, — я сказал.
— Хорошо. Думаю, сегодня скажут, когда похороны будут. — Делает паузу и собирается с силами. — Ты недавно звонил мне, — продолжает он, — говорил о кассетах.
— Да, звонил.
— Я не знаю, что ты хочешь там увидеть и понять, если честно. Но давай я тебе передам одну кассету, если тебе так хочется…
— Давай.
— Если хочешь, можем встретиться. Или отправлю к тебе помощника, — говорит он.
— Ты же пойдешь на похороны?
— Да.
— Давай там заберу?
— Хорошо.
Я перевожу взгляд с хоккейной майки на свой стол, замечаю, что на электронных часах горит 14 июля — день рождения отца.
— Береги себя, — говорит отец, — до встречи! — Он собирается повесить трубку, но я его останавливаю:
— Пап…
— Что, Андрей?
— С днем рождения! — говорю я.
Отец вздыхает и отвечает:
— Спасибо, Андрей… спасибо.
Гудки.
За дверью слышу Юлины шаги — она потом открывает входную дверь и уходит, а я поворачиваюсь на стуле в сторону окна и долго смотрю на две перекрещенные белые линии высоко в небе.
Я достаю из шкафа свои старые вещи: голубые джинсы, белую футболку и клетчатую рубашку поверх. Ее мне когда-то привезла Катя из Европы. Беру Vizoteque и отправляю по паре капель в каждый глаз. Смотрю в зеркало, в котором вижу себя образца двухлетней давности, и вроде бы внешне ничего не изменилось, но внутренне стало тяжелее. Заказываю такси. Выхожу из комнаты и вижу маму, по-прежнему молча сидящую на диване. Она поворачивается в мою сторону и отрешенно спрашивает:
— Ты куда?
— Мне надо встретиться… надо с Катей увидеться. — Начинаю обуваться.
— Будь осторожен. — Мама закидывает голову на спинку дивана.
— Конечно, мам. Все будет хорошо, не волнуйся. Я поехал. — Я беру ключи с очками с полки, отправляю их в карманы джинсов, а мама вскидывает руку в воздух и плавно машет ею.
На улице жду такси и вспоминаю, что нет сигарет, а в магазине у дома большая очередь. Приезжает желтая машина, ныряю на заднее сиденье. Таксист в старой рубашке и со шрамом на щеке смотрит маршрут, потом поворачивается ко мне, а потом снова к лобовому, жмет на газ.
Я прижимаюсь головой к стеклу — за окном проносятся машины, люди, судьбы. В голове по-прежнему образ мамы, которая медленно садится на диван и начинает тихо плакать, а потом смотрит в одну точку; Юля, которая уходит в свою комнату и захлопывает дверь; убитый голос Артема, который рассказывает мне, что нас стало еще меньше. Потом я вспоминаю, как Алекс приехал за мной ночью и повез на Воробьевы горы, где мы с ним выкурили косяк и мало говорили, когда ему, наверное, хотелось поговорить побольше, но почему-то не вышло.
Над строящимися высотками в районе Пресни сверкает молния, а через несколько секунд раздается приглушенный раскат грома, и я откидываюсь на спинку, замечая, что водитель через зеркало заднего вида смотрит на меня, а потом снова возвращается к дороге.
— Что такой грустный? — спрашивает он, убавляя громкость плеера, из которого доносятся какие-то итальянские голоса 80-х. Я достаю очки из кармана, надеваю их и только потом с неохотой отвечаю:
— Я всегда такой.
— Случилось что-нибудь? — спрашивает таксист, уже не глядя на меня.
— Я не понимаю, — отвечаю я и приоткрываю окно.
— Можешь покурить, — говорит он, а я вспоминаю, что сигарет у меня нет.
— Нечего, — тихо отвечаю ему.
— Момент. — Таксист тянется к бардачку и достает оттуда пачку. — Держи, кто-то тут недавно оставил. Покури, если подойдут.
Я беру пачку, замечаю, что в ней лежит еще и зажигалка, достаю вместе с сигаретой.
— Спасибо, — благодарю водителя и закуриваю, глядя куда-то в небо, в котором много черных птиц, и всю дорогу я курю одну за другой, стараясь не думать ни о чем, но выходит так, что не думать просто не получается.
