Мы идем прогулочным шагом, отцу пару раз кто-то звонит, он смотрит на дисплей и скидывает звонки — оттого ли, что хочет проявить уважение ко мне, или ему неловко с кем-то говорить, находясь рядом со мной. В сквере отец видит свободную скамейку под большим деревом, чья крона создает хоть какое-то укрытие от солнца, мы садимся, он расстегивает одну пуговицу на рубашке и выдыхает.
— Какое же лето хорошее в этом году! — говорит он, а потом сам себя поправляет: — В плане погоды, имею в виду.
— Да, жарко здесь.
— Последний раз, наверное, такое было, когда тебе лет пять было. Давно очень.
— Иногда мне кажется, что в детстве всегда было солнце, — говорю я.
— Когда ты маленький, ты запоминаешь только что-то солнечное, светлое, в общем, приятное. Не хмурое и холодное. Даже я, вспоминая детдом, почему-то всегда вижу его при свете солнца. Так устроен мозг, наверное, и память.
— Да, видимо, — говорю я, — а потом начинаешь запоминать все.
— Угу, — говорит отец, — а потом начинаешь вспоминать все…
— Слушай, а ты эту пленку же никогда и никому не показывал? Да?
Отец поправляет очки, смотрит в сторону:
— Да. Ее видел только я, и вот теперь ты.
Я не говорю ему, что еще эту запись видели Юля и мама, но продолжаю:
— Почему ты ее никогда не показывал раньше? Там же много пленок было, а эту ты впервые дал.
— Понимаешь, я это записал тогда, а потом подумал, что пусть в архиве будут лучше общие записи, чем мои какие-то бредни.
— Но это же совсем не бред, — возражаю я.
— Тогда я думал по-другому.
— Почему ты сделал эту запись?
Отец поворачивается ко мне, и я думаю, что в зеркальных очках ему легче говорить.
— Не знаю, Андрей, может, настроение такое было, — произносит он, а потом поправляет себя: — Да нет, я просто хотел высказать, что чувствовал, что было у меня на душе, все это сказать куда-то…
— Почему ты не говорил это просто так? — спрашиваю я.
— Об этом только потом думаешь, не сразу. И только потом понимаешь, что говорить такое людям в глаза важнее, чем в дурацкую камеру. Дурак был. — Отец нервно чешет лоб. — Надо такое говорить, конечно, людям, близким. Особенно если это касается семьи.
— Там очень важные слова, — добавляю я, чуть запинаясь.
— Андрей, можешь спрашивать все что угодно.
— Ты ошибся тогда? Два года назад. — Я смотрю на него, а он долго думает и только потом отвечает:
— Ошибся, да.
— Почему? — спрашиваю я.
— Понесло. Закрутилось все так сильно, что крышу снесло и не понял, что хорошо, а что плохо. Никто не сказал, что вот это вот — плохо. Что вот это разрушит самое важное. Что вот это все перевернет. Навсегда.
Отец смотрит на свои замшевые коричневые туфли, а потом приподнимает голову и смотрит куда-то вдаль, где маленькие дети бегают по траве.
— Если бы можно было вернуться в прошлое, ты бы что-то изменил? — спрашиваю я и смотрю в ту же даль вместе с ним, а он просто молча кивает и правой рукой теребит красную нить на левом запястье. — Ты так много напророчил в той записи, — говорю я, — почти все.
— Я и не думал, — отвечает отец, — просто не думал, что так обернется…
— Как думаешь, что будет дальше? — спрашиваю я.
— Я не знаю, — отвечает отец.
— Мне кажется, ты все знаешь, — тихо говорю я, а он усмехается и отвечает:
— Тебе кажется.
Мы какое-то время сидим молча, а потом говорим о моей жизни в Штатах, о том, как я провожу там время, куда хожу, о знакомых, которых я приобрел за два года. Я ему рассказываю, как часто бываю на концертах, как люблю ходить в парк, как ночью смотрю на огни города, который никогда не спит, и что мне там, в общем-то, хорошо, потому что я привык к нему и мне там нравится, а отец мне рассказывает, как объездил всю Индию, как три часа ехал на слоне, чтобы добраться до какого-то храма на горе, как их колонна попала под дождь, и они пережидали его в джунглях и только на рассвете добрались, и он там пробыл три дня. Еще он много рассказывает о работе, и мы никак не затрагиваем его личную жизнь, а потом он смотрит на часы и вспоминает, что у него назначено совещание, и мы идем вместе обратно до площади, и, стоя у входа в бизнес-центр, он, не снимая очков, просит у меня прощения. А я отвечаю, что все в порядке и не стоит сильно запариваться, потому как надо запоминать только что-то солнечное и светлое, как сегодняшний день, а он просит, чтобы я написал ему, как сяду в самолет и как приземлюсь. Потом он обнимает меня, хлопая по плечу, и пропадает за стеклянными раздвижными дверьми, а я выхожу на Тверскую и дохожу до Камергерского переулка, где сажусь на одну из веранд, прошу холодный кафе и пепельницу.
