Советский разведчик заброшен на территорию довоенной Германии с целью проверки агентурной сети. Сеть провалена, он высылает информацию о готовящемся нападении фашистской Германии на СССР ГБ ему не верит, хотят убрать и дают ему задание лично убедиться в надёжности последней явки. Он выполняет задание и, хотя с ним прекращаются контакты, продолжает действовать дальше самостоятельно без поддержки штаба. По мотивам повести в 1990 году был снят художественный фильм «Неизвестные страницы из жизни разведчика».
Все последние годы воевал я с собою, с собственным телом, с еще ходячим организмом. Изношенный и скрипучий, он лишился какой-то смазки, устраняющей боли в сочленениях. Кости будто покрылись ржавчиной, в суставах развелись жучки наподобие короедов. Они проточили ходы и забрались в коленные чашечки, оседлали кровяные тельца и на них доскакали до сердца. Временами оно переставало биться, чтоб потом оглушить меня колокольным буханьем.
Стыдно было — на восьмом десятке — тащиться к врачам и жаловаться на то, что к иным нынешним приходит на пороге сорокалетия. Да и кому жаловаться? Такому же несмазанному организму? И на что жаловаться? Когда болит все — это уже не болезнь, это неотвратимость, ее не остановишь пилюлями.
Этой весной все болезни вдруг исчезли. Видимо, изглодав меня, жучки-короеды переползли на другой организм, более пахучий и вкусный. Так было решил я и возрадовался. А потом, вдоволь навосхищавшись живучестью тела, побывавшего и под тракторами пятилеток, и под гусеницами немецких танков, погрузился в тяжкое раздумье.
Все кончено — догадался я. Мелкая рать болячек разбежалась врассыпную, бросилась прочь от недоеденного ими тела, потому что услышала командорскую поступь судьбы, смерти. Шакалы пустились наутек, напуганные шорохом ветвей, пригибаемых полосатым хищником.
В испуге был я. В полном страхе. И страх не проходил, не размывался желанием жить. Много раз пронзало меня чувством бессилия перед скорой смертью — и от опасности, которая везде и повсюду, как воздух, и от беды, которая в матово мерцающем дуле пистолета. Но тело мое и тогда продолжало верить, что страх этот — временный, что впереди еще много страхов. А тут до меня дошло: это — последний страх. Не последний вдох или выдох, не последний взгляд, не последнее слово, а последнее в жизни чувство, и о нем рассказать, от начала до конца, могут лишь уста, замкнутые навечно.
Я представил себе, как умру я и как долго буду лежать мертвым на тахте или в кресле. Тело, пожиравшее некогда воду, воздух и прожеванные смеси, станет поедать себя, превращаясь в слякоть. И не скоро до временно живущих доползет весть о том, что я — постоянно мертв. Сообщить новость эту по телефону я, естественно, не смогу. Написать и отправить письмо — тем более. Да и некому писать. Знакомствами не обременен, друзей не имею, родственники вымерли. Насторожит соседей набитый газетами почтовый ящик. Они устроят консилиум у моих дверей, позовут участкового, и тот успокоительно промолвит: граждане, человек на курорт уехал, а вы шум поднимаете…
Нет, не так будет. Мерзостно-сладостный запах гниения растечется по квартире, просочится на лестничную площадку. Унюхав падаль, взвоют соседские собаки, Осаживая любопытных, появится милиционер, ведя с собою слесаря. Как бывалый взломщик, тот извлечет из сумки ломик… Нет, это невозможно представить!
Двери мне стало жалко, вот что! И замков, купленных в магазине на Цветном (верхний — четырнадцать рублей, нижний — восемь). Поразмыслив, я упростил процедуру запирания. Никелированные звенья цепочки отныне болтаются свободно, не соединяя половинки дверей. Нижним замком не пользуюсь. Щеколду же верхнего легко утопит отверткой смышленый внучонок соседки.
Солдаты давно минувших войн перед последним смертным боем надевали на себя все чистое — для того, говорят, чтоб в мир иной войти, минуя санпропускник. По другим сведениям, при чистом белье не так быстро загнаиваются раны. Исходя из этих соображений, я настирал в прачечной два тюка постельного белья и прикупил кое-что в местном универмаге. Готовый к смерти, я каждую ночь засыпал на исходе ее, телом и духом болтаясь на границе сна и яви, смерти и жизни. Я не прощался с людьми, жившими за стенами квартиры, потому что знал: их я еще встречу там, за порогом бытия. Я готовился к неизбежному разговору с теми, кто ждет меня, кто лениво процедит: «А, это ты…» Нет смысла им сводить со мной старые счеты, но кое о чем они могут спросить, хотя бы из любопытства. Люди, полагаю, без страха смерти ведут себя более покладисто и кое-какие грехи мне отпустят. Но мне-то, свеженькому, еще не остывшему, надо ведь привыкать к порядкам, царящим в бесстрашном сообществе полутеней. Мне надо освободиться от груза обид и покаяться, я начну искать тех немногих, по ком страдала моя душа.
И среди этих немногих — его, одного. Того, о котором никогда не забывал, искусно притворяясь беспамятным.
