Приучать Старших к чистоте особо не пришлось, скорее наоборот, как только они уверились, что за истраченные по делу мыло и щёлок репрессий не последует, хутор накрыла эпидемия чистоты. Неделю терли и скребли все, что можно тереть и скрести. Что тереть не получалось, пытались замочить в щелоке, чтоб простирнуть на следующий день. Алекс едва успел выставить команду с шайками и щетками из оружейно-инструментальной кладовки. Глубоко любимые Лизой коровы шокировано мычали во время утреннего обтирания перед дойкой и ежевечерней чистки щетками с обмыванием по возвращению с пастбища. Доить неимоверно перепачкавшихся за день коров она запретила под страхом вечного отлучения от сыра, молока и прочих вкусняшек. Для дойки, буквально из воздуха, возник специальный закрытый загончик, откуда невменяемую маму Лизу приходилось, попервости, выгонять чуть ли не пинками. Чуток опамятовав, она ввела драконовские санитарные правила. Ребятня взвыла, но мама Лиза осталась непреклонна и глуха к народным страданиям, тем более, что грозный и ужасный хозяин ходил и посмеивался.
На хутор Чужак вернулся уже в сумерках. Вечернее омовение и дойку коров заканчивали Рина и Шадди, а Лиза завершала собственноручную грандиозную порку пастухов, застигнутых на пастбище при попытке подоить бедное животное грязными руками, Алекс понял, пора прикрутить фонтан, и прихватив маму Лизу, прогулялся по обновленному коровнику.
—Плохо,—хозяин уселся на тюк соломы, приготовленный для свежей подстилки, и насмешливо посмотрел на стоящую перед ним на коленях женщину,—ты словно взбесившаяся малолетка, что впервые вырвалась из-под родительской опеки.
Лиза сникла. Она не очень то рассчитывала на похвалу, скорее впервые с удовольствием делала то, что любила. Что ж, за удовольствие приходится платить.
—Не стыдно взрослой бабе играться в куклы?
—…?—удивление прорвалось сквозь тоску от обиды и непонимания и даже приглушило страх наказания.
—Сколько у нас ртов? На сыр, считай ничего не остается, съедаем его больше, чем нового делаешь…
—Но, коровы…
—Цыц, рабыня,—легкая тонкая палочка длинной в полтора локтя, с которой Алекс ходил по коровнику, хлестко ударила по плечу,—об этом, ты мне должна была сказать еще месяц назад. Понравилось вкусненькое…
Плечо почти не болело, так, ныло слегка, синяк конечно будет, но с ударом розгой смешно сравнивать, о плети и речи нет. Лиза о боли забыла мгновенно, она напряженно пыталась понять, куда клонит ее странный хозяин.
—Молчишь, ленивое животное. Понравилось чужими мозгами жить. Посудой звенеть, коров доить, да на пастбище бегать и твои малолетки смогут. Долго ли от работы пробегаешь? Сыром можно и с поротой задницей заниматься.
Ловите челюсть…
Лиза оторопела. Любое наказание, самая жестокая порка, стали бы облегчением, лишь бы понять Чужака. Дурой она не была, знала и умела гораздо больше, чем коров обихаживать, да на кухне шуршать. Сыроварня, вообще, шла по разряду отдыха для души. И тупой злобы взбесившегося на ровном месте самца Лиза давно не боялась. Будь на месте Алекса Рэй или Григ, она бы даже не взволновалась. Упасть в ноги, привычно перетерпеть неизбежное избиение. Сколько раз это уже бывало… жизнь же течет по прежнему.
—Все щенков под юбками прячете… Не боитесь, что вцепятся в задницу?
Конец прута больно уперся снизу в подбородок, заставил поднять голову и взглянуть в рассерженные глаза страшного хозяина.
“Рассерженные?”
Вымороженные до жестокости сильнейшим напряжением ожидания.
Мысли Лизы засбоили словно ноги у лошади перед нежданным препятствием и порскнули вспугнутыми зайцами в разные стороны.
“Ну же! Включай мозги. Сколько мне еще Карабаса Барабаса изображать?! А Карлсона даже не предлагайте. Хочу стать Чудищем из “Аленького цветочка”.
Думай, Лиза, думай. Шевели мозгами! Это у Грига они давно превратились в кусок промаринованного винным уксусом мяса. После переселения он всего раз поступил по-хозяйски—добыл Рьянгу. Да и то облажался. Оплатил покупку самым идиотским способом. А хутор тащили вы, бабоньки. Вы горбатились, еще и козлов этих ублажали. Думай Лизка! Ты сейчас самая сильная в вашей совсем не святой троице.
Зита до сих пор лишний раз мне на глаза сунуться боится. Какой из нее сейчас советник. Подгадил сыночек, постарался. И, ведь, не всосал крысеныш. Все зубки точит. А мать страх трясет, аж скулы сворачивает. С бессильным ужасом ждет баба, когда надоест хозяину злобное бухтение за спиной и полетят от крысеныша клочья шкуры и шматки мяса. Про обещание отправить сынка в солдаты давно себе приказала забыть. Пожалел хозяин бабу, подарил надежду в минуту благодушия, а крысеныш за мамкиной спиной в злобе последний ум утопил, бессмертным себя посчитал. Григово отродье. Такому злобному идиоту жизнь оставлять—свою смерть дразнить. Вздернуть на воротах, раз сам на петлю нарывается.
