Мы стоим и смотрим им вслед – я, стукач замполит, черноволосая Лиза и ее семилетняя дочка. Акробаты почему-то отменили свой номер и покинули цирк.
Когда смершевцы скрываются за поворотом в облаке пыли, замполит поворачивается ко мне. У него пунцовые пятна на скулах, а губы дрожат:
– Это что же, так сказать, происходит?..
– Не могу сказать, – отвечаю я ему почти честно. – Дело особой важности и секретности. Вас не касается.
Как будто в подтверждение моих слов, как будто это заранее отрепетированный цирковой номер, из пыльного облака, в котором только что скрылась бригада СМЕРШ, выныривает радист Артемов и вприпрыжку бежит ко мне:
– Товарищ капитан! Вас штаб вызывает! Срочно! Особая важность!
Я жду, пока Артемов покинет радиоточку (уже дрессированный, он дает связь и тут же выходит), я вдыхаю и выдыхаю (выдох длиннее вдоха) и голосом человека, которого я убил и закопал в землю, произношу в трубку:
– Клоун на сцене.
На том конце – настороженный и хищный шорох помех, как будто змея разворачивает кольца перед броском.
– Шпрехшталмейстер? Куда отбыли акробаты?
Змеиный шелест и шипение нарастают.
– Шпрехшталмейстер! Подполковник? Как слышно меня, прием?
Еще секунда – и из помех, как из старой змеиной кожи, выпрастывается глубокий, спокойный, бархатный голос:
– Вас слышно нормально, капитан Шутов. Подполковник Алещенок отстранен от руководства операцией.
Я отвечаю, мучительно силясь вспомнить, чей это голос:
– Кто говорит?
– Ваш новый шпрехшталмейстер. Полковник Глеб Аристов.
Я не знаю полковника Аристова, но на секунду невольно отшатываюсь от трубки: вместе с его именем и фамилией мне в висок раздвоенным жалом впивается боль.
– …Пункт первый. Усиленную бригаду я отозвал. Пункт второй. Ваши полномочия по делу Деева снова в силе. Работайте тихо. Это ясно?
– Не совсем, товарищ полковник. Отсутствует важный пункт. В чем реальная причина отзыва бригады?
Несколько секунд я слышу только вкрадчивый шепот помех.
– Реальная причина… – произносит, наконец, полковник мечтательно. – Меня обычно окружают трусы и дураки. А вы, товарищ Шутов, похоже, не дурак и не трус. Задаете правильные вопросы. Мы раньше встречались? Ваш голос мне как будто знаком…
И его голос мне как будто знаком.
Знаком до боли, до чудовищной мигрени, до тошноты. И, тем не менее, я не помню этого человека. Я ковыряюсь в памяти, как в засохшей, полузажившей болячке. Но все, что я нахожу под содранной черной коркой, – обрывок сна, в котором седой человек в перчатках глубоким, бархатным голосом считает от одного до пяти…
– Никак нет, товарищ полковник, – говорю я голосом Шутова. – Мы не встречались. Я бы запомнил.
– Что ж, значит, встретимся. А «реальная причина» – пункт третий. Взвод волкодавов в этой вашей Лисьей дыре исключен: они спугнут моего фигуранта. Он должен скоро у вас появиться – или уже появился. Найти его – абсолютный приоритет. Он мне нужен живым. От вас – никакой самодеятельности, никаких задержаний и слежки. Он диверсант, профессионал высочайшего класса, убьет вас и закопает. Ваша задача – обнаружить его и немедленно сообщить. Это понятно, Шутов?
– Так точно. Вас понял.
– Я уже отправил к вам посыльного с его фотографией. Пока фиксируйте словесный портрет. Славянский тип. Атлетическое сложение. Рост – метр девяносто один. Волосы русые. Глаза серо-голубые. Особая примета – шрам на груди: три продольных рубца, один поперечный…
Горячий пот стекает по шее за воротник рыбацкой стеганой куртки. Щекотные капли ползут по спине, по груди, по гладким рубцам моего старого шрама. Я закрываю глаза. Я вдыхаю и выдыхаю. И голосом человека, которого я убил, а потом закопал, интересуюсь:
– Как зовут фигуранта?
И он отвечает:
– Его зовут Максим Кронин.
Мать расчесывала ей волосы гребнем, заплетала их в косу и все повторяла:
– Я скучала по тебе, моя девочка.
Косу тут же подхватывало течение, и растрепывало, и путало пряди, и мать все начинала сначала, но Глаше это было приятно, по затылку ползли мурашки. Было тихо и спокойно на песчаном дне озера, и ей нравилось покачиваться из стороны в сторону, как в колыбели.
– Я и не знала, маменька, что можно говорить под водой, – шепнула Глаша, жмурясь от удовольствия.
Мать улыбнулась:
– Под водой что угодно можно. Я всему тебя научу. Останешься тут со мной?
– Не могу, – Аглая почувствовала, как царапнули кожу острые зубцы гребня: рука матери дрогнула. – Мне надо домой.
– Зачем домой? – голос матери изменился. В нем прорезались недобрые, визгливые нотки.
– Я волнуюсь за папу. Он совсем ничего не ест.
– Не волнуйся. Папу уже забрали, – мать еще раз полоснула Глашину голову гребнем.
– Кто забрал?
– Ну как же кто? Красные. На рассвете въехали в город, отец один дома. Ты же, дочка, одного его оставила, помнишь?
Аглая поморщилась, вспоминая, как ушла ночью с Ламой, как он привел ее в китайский притон и как из длинной бамбуковой трубки, будто из твердого, сухого соска, она тянула горящее молоко кроваво-красных цветов, дарящих забвение и избавление от печалей.
Она не помнила, как попала сюда, на дно.
