Лисьи броды полностью

Для того, чтобы найти человека, достаточно одной его вещи.

Я беру его карандаш. Я закрываю глаза. Тьма все сделает за меня. Тьма его найдет.

…И она находит. И я сжимаю в руке карандаш так сильно, что обломки его до крови пропарывают мне кожу.

Потому что я вижу, где он.

Потому что я вижу, кто он.

– Час истекает. Лама ковырнул ножом ямочку на ее шее, между ключиц. Так, чтобы выступила капелька крови – не больше жемчужины. Так, чтобы повредить только кожу. Пока что.

Сложно сказать, чего ему хотелось бы больше. Снова увидеть учителя – или снова ее убить. На этот раз он не станет ее душить. На этот раз он перережет ей глотку…

– На этот раз мастер успеет, – ее зрачки были такими большими, что глаза казались черными-черными; такими же черными, какими были тогда, столетья назад.

– Ты так уверена в этом, любовь моя?

– Да. На этот раз умрешь ты.

Спустя секунду, будто в подтверждение ее слов, послышались шаги – кто-то действительно вошел в дом. Он облизнул острие ножа и застыл, принюхиваясь и часто дыша; барон фон Юнгер замер в немом восторге – но нет, это был не Мастер.

Это был Пашка – нелепый, влюбленный в медсестру рядовой. Аглая взглянула на него – и зрачки ее резко уменьшились, сжались в точки:

– Паша… Пашечка…

Лама раздраженно поморщился. Этот придурок совсем некстати. Еще и спугнул Сифэн.

– Ты снова лезешь не в свое дело, придурок? – Лама шагнул рядовому наперерез, держа в руке нож.

– Он сумасшедший, Пашка! – заверещала Аглая. – Они сумасшедшие! Они убьют тебя, беги, Пашечка!

Придурок остановился посреди комнаты, взглянул на Ламу, бесстрашно и безразлично, и произнес усталым и чужим голосом:

– Ты так ничему и не научился, мой жестокий ученик.

Шторы в комнате были задернуты, и незабудковые глаза рядового при таком освещении казались темными и усталыми, как у древнего старика. От изумления, от резкого, как боль, понимания Лама опустился на четвереньки. Отнял руки от пола, сопротивляясь панической, инстинктивной потребности перехода, – и оказался, сам того не желая, перед учителем на коленях.

– Мастер Чжао?..

– Ты можешь встать, Лама.

– Назови себя!

– Зачем? Ты уже назвал.

– Рядовой Овчаренко… Хитро! – восхитился Юнгер. – Легче спрятаться прямо на виду, не так ли, почтенный мастер?

– Предлагаю опустить церемонии и перейти сразу к делу, – ответил ему учитель с презрением. – Освободите ее – и берите то, что вам нужно.

– Сразу к делу – это я уважаю. – Юнгер, суетясь, распахнул чемоданчик, оставленный Новаком, и в голосе барона Лама явственно различил дрожащие нотки подобострастия. – Нам тут доктор оставил все необходимое для нашего дела… Лама, нужно связать почтенного мастера… Вы позволите, мастер?..

– Я позволяю.

Лама связал учителя по рукам и ногам, намотав веревки потуже, чтобы они врезались глубоко в кожу.

– Ты по-прежнему любишь причинять боль, – сказал мастер спокойно. – Я надеялся избавить тебя от твоих склонностей, бывший мой ученик. Мне это не удалось.

– Ты, сдается мне, вообще неудачник. Не поэтому ли на сей раз ты выбрал такое никчемное обличье, бывший учитель?

Юнгер вынул из медицинского чемоданчика толстую иглу с подсоединенной гибкой трубкой и грушей, затем жгут и объемистую бутыль. Перетянул учителю руку жгутом выше локтя. На лице его было выражение торжества и восторга.

– Для чего это? – спросил Лама.

Юнгер вздернул бровь удивленно:

– Ты не знаешь?! – Он перевел взгляд на учителя: – Мастер Чжао не доверил ученику свою тайну?

Мастер пожал плечами:

– Он был недостоин.

Юнгер расхохотался.

– Кровь! – сказал он сквозь смех. – На крови стоит мир! Начинается с крови – и возвращается к ней. Кровь даоса – это и есть чан-шэн-яо. Эликсир бессмертия! Красная киноварь! Я прочел это в одном древнем китайском манускрипте. Как печально, Лама, что ты не любишь читать…

Ловко, хоть и трясущимися пальцами, Юнгер ввел иглу учителю в вену. Надавил на грушу. Не произошло ничего.

– Почему кровь не льется? – удивился барон.

– Потому что я дам вам то, что вам нужно, только когда вы освободите ее, – он кивнул на Аглаю. – До тех пор кровь будет слишком густой.

– Освободи ее! – скомандовал Юнгер.

Лама прильнул к дрожавшей, тонко поскуливавшей Аглае, обнюхал ее шею и волосы, заглянул в распахнутые от страха глаза, в глубине которых, он знал, затаилась душа Сифэн, коснулся лезвием веревки, затем убрал нож. И сказал:

– Нет.

– Что значит «нет»?! – с таким чудовищным акцентом спросил барон, что Лама понял: господин в ярости. Это хорошо. Когда он слишком зол или возбужден, он не может правильно говорить, а без правильных слов он не может пользоваться гипнозом.

– Я не отпущу ее, пока учитель не назовется, – ответил Лама. – И даже более того. Если он мне не назовется, я перережу ей горло.

– Зачем ему назовется?! – с трудом выговаривая слова, визгливо вопросил Юнгер. – Это понятно, кто он!

– Ты разве не знаешь, зачем? – Лама издевательски подмигнул. – Не прочел в манускрипте, мой господин?

– Я буду считаю от три до… зеро! А ты будешь мне подчинишься! Будешь перерезать веревку! – Голос барона сорвался.

Лама захохотал.