– Глаш, тампон мне дай. Спиртовой.
Медсестра торопливо раскупорила склянку со спиртом и дрожащей рукой схватила тампон.
– Лучше б, барышня, внутерь… – выдавил лесоруб.
– Внутерь ты, приятель, впрок принял, закусывать рядом можно. Глаша, что ты копаешься, сколько ждать?
– Все, уже. – Медсестра смочила тампон, но бутыль со спиртом выскользнула из рук и разбилась об край стола. В указательном и большом ее пальцах застряли осколки, кровь закапала на пол.
– Что с тобой сегодня такое, Аглая?! – Новак сам достал другую бутыль со спиртом, смочил тампон и вернулся к лесорубу.
– Едрить твою в бога душу мать, – с тоской шепнул лесоруб. – Говорил же ж, что лучше внутерь…
Лама тихо прикрыл глаза и трепещущими ноздрями потянул воздух. Кровь сестры милосердия пахла не так, как кровь лесоруба. Лесоруба хотелось разодрать на куски, как кабана на охоте. А к Аглае хотелось подойти и зализать ее ранки.
– Ну, давай, показывай, что у тебя? – проводив, наконец, лесоруба, доктор Новак склонился над раной Ламы. – Это чем ты так?
Лама молча продемонстрировал доктору и медсестре створку раковины. Ему очень понравилась подброшенная Аглаей идея языкового барьера. Молчание – золото.
– Собиратель жемчуга? – Новак неловко изобразил, как будто что-то подбирает и тут же разламывает. – Жемчужины, говорю, собираешь?
Лама улыбнулся и закивал с энтузиазмом:
– Дуй-дуй!
– Обработай ему, Глашенька, рану, когда приберешься.
– Может быть, с наркозом? – сметая в совок осколки, глухо спросила она. – У нас же есть морфий.
Доктор Новак прищурился.
– Морфий мы по пустякам не расходуем. Его мало. Взгляни-ка на меня, Глаша.
– Для чего, дядя Иржи? – она выпрямилась и посмотрела ему в глаза.
– Зрачки нормальные, – пробормотал доктор. – Но в последнее время ты меня, Аглая, тревожишь, потому как…
Новак осекся: по лестнице протопали быстрые, легкие шаги, и на пороге появилась заплаканная, запыхавшаяся дочь полукровки:
– Прошке плохо! Не может дышать! Скорей!
– Так, давай-ка, Настенька, по порядку.
– Мы пошли… В лесу… И тогда… На дереве… там дупло… он полез… Я не знала!.. Я думала, что он знает!..
– Что случилось-то, Настя?!
Она зачем-то зажмурилась, заткнула уши и на одной ноте, отчаянно прокричала:
– Он полез за медом, его покусали пчелы, он упал и дышать не может, я сестрам его сказала, они его в избу потащили, а я побежала к вам, он мой брат, он хрипит, и горло у него вот такое! – она открыла глаза и показала растопыренными пальцами, как сильно опухло горло. – Мы так больше не будем!
Слава пчелам, бесстрастно подумал Лама. Старик, наконец, уйдет.
– Ясно, шок… – Новак нашарил прицепленный к цепочке на поясе ключ, открыл шкафчик с лекарствами и суетливо, по-стариковски, принялся копаться в пузырьках и разнокалиберных ампулах.
Вынул нужное, принял из рук Аглаи докторский чемоданчик, сунул туда шприц и ампулы и, все больше суетясь, перебрал содержимое чемоданчика.
– Фонендоскоп-то, Глашенька, где? Вечно ты куда-то засунешь…
– Я не трогала, дядь Иржи.
– Ладно, бог с ним! – Новак захлопнул свой чемоданчик и устремился по лестнице за дочерью полукровки.
– Бог в помощь! – крикнула им вслед медсестра.
Дураки. Ко всему приплетают бога. Как будто богу есть дело до фонендоскопа. Как будто богу есть дело до умирающего от удушья ребенка.
Она обработала и перевязала рану у него на ладони, и Лама молча взял ее за запястье и поцеловал порезанные осколками пальцы.
– Что вы делаете? – она отдернула руку.
– Простите. Не удержался.
– Вы говорите по-русски?! Почему перед доктором притворялись?
– Не с каждым хочется разговаривать. Меня зовут Лама.
– Вы странный человек, Лама, – она отступила к окну и трясущимися руками засунула папиросу в мундштук.
– У вас, похоже, нашествие странных людей, – он кивнул на подопытного, потом на пустую соседнюю койку. – Я заглядывал утром. Не стал беспокоить. Тот человек, по-моему, тоже был странный.
– Тот человек скорее страшный, чем странный. – Она закурила и красиво выпустила изо рта струйку дыма. – Степан Шутов. Оперуполномоченный СМЕРШ.
– Неужели СМЕРШ? – Лама приблизился к пустой койке и понюхал матрас.
Пахло кровью лесоруба и кровью неприкасаемого. Две недели назад неприкасаемый не был смершевцем, а шесть лет назад и подавно. Да и звали его иначе.
– Вы пытаетесь унюхать смершевский запах? – улыбнулась Аглая.
– Да, такие, как он, пахнут крысой.
– В этом вы правы.
– Я не буду испытывать ваше терпение, – Лама вежливо поклонился, как будто прощался, но не двинулся с места. – Я вам был бы признателен за пиалу горячего чая. Может быть, это связано с воспалившейся раной, но я очень зябну.
– Но… у нас тут, в лазарете, нет чая, – растерялась Аглая. – Разве только у доктора, этажом выше…
– Я подожду, пока вы сходите… Глаша.
