Сначала отец часто звонил, рассказывал о новом отделе, о жизни в Питере. Они с мамой могли болтать часами, как раньше. Мама его всегда во всем поддерживала, они никогда не ругались и во всем помогали друг другу. Но весной отца словно подменили. Сначала он часто не брал от нее трубку, ссылаясь на занятость. Разговаривал недовольным тоном. А ближе к лету без всяких причин стал откладывать наш переезд. Говорил маме пока не увольняться с работы, а мне пока не подавать документы в московский вуз. На вопрос «почему?» он постоянно отвечал: «Вдруг что-то изменится». Маму это очень настораживало. Она подсела на успокоительные и таблетки от давления. А потом он позвонил ей и сказал, что хочет развода. Оказалось, что пока мы тут паковали чемоданы, готовясь к новой жизни, батя крутил роман с коллегой. Ден ничего не знал. А когда узнал, съехал от него к другу. Потом в студенческую общагу. Отец даже не удосужился приехать и поговорить с мамой с глазу на глаз. Он оповестил ее по телефону.
Тогда у мамы случился первый приступ. И я возненавидел отца. В то лето у меня конкретно снесло крышу. Снова драки в каждом клубе, разгромы витрин магазинов. Мог просто взять биту и изуродовать чью-нибудь тачку. Я знал, что бате это «понравится». Он же «любил» отмазывать меня перед коллегами. Дальше – больше: стал курить травку, пробовать разные колеса. Какую радость мне доставляло, когда я ехал в полицейском уазике в отдел. Один раз меня закрыли на пятнадцать суток. Батя как бы припугнул. А мама в это время медленно сходила с ума. Каждый вечер запиралась в спальне, в которой все стены были увешаны их с отцом фотографиями, и плакала под песни «ласкового мая».
А я вел себя как урод всё то лето. Вместо поддержки добивал своими приводами в полицию.
