Джон Рональд Руэл Толкин
Лист Ниггла
Жил некогда маленький человек — назовем его Нигглом, а иначе Простецом, — которому предстояло долгое путешествие. Он не хотел трогаться в путь, уже сама мысль об этом казалась ему неприятной, но выбора у него не было. Он знал, что настанет время и придется сниматься с места, однако ж не спешил с приготовлениями.
Наш Ниггл был художником — не из тех, что имеют успех, — слишком много находилось у него разных дел. По большей части дела эти казались ему попросту нудными, но исполнял он их добросовестно — если только не удавалось отвертеться, что, на его взгляд, выходило нечасто, потому что законы в стране, где он жил, были довольно строгими. Находились и иные помехи. Во-первых, временами он просто лодырничал и ничего не делал. Во-вторых, он был в известной степени мягкосердечен. Знаете, как бывает с добрыми людьми: мягкое сердце скорее лишит их покоя, чем заставит что-либо сделать; всякий раз, совершая какой-либо поступок, Ниггл ворчал, сердился, а то даже ругал самого себя. Но в то же время сердце частенько подвигало его на разнообразные труды в помощь соседу — хромому мистеру Пэришу, иначе Ближнему. Иногда он помогал и кое-кому из более далеких — если те приходили сами и просили о помощи. Время от времени Ниггл вспоминал о предстоящем путешествии и начинал паковать вещи, но как-то небрежно, и в такие времена ему было не до живописи.
Он написал много картин, только по большей части они были слишком велики и честолюбивы для его мастерства. Ниггл был из тех художников, которым, листья удаются лучше, чем деревья. И обычно он подолгу вырисовывал один-единственный лист, пытаясь в точности передать его форму, оттенок… даже бусинки росинок на краях. Однако он мечтал нарисовать целое дерево — так, чтобы все листья были сразу и похожи, и в то же время различны.
В особенности вдохновляла его воображение такая картина. Начиналась она с подхваченного ветром листка, тот становился деревом, дерево росло, разбрасывало бесчисленные ветви и буравило землю невероятно корявыми и причудливыми корнями. К нему прилетали и опускались на ветви странные птицы, их тоже следовало изобразить. А затем вокруг Дерева и за ним, в прорехах между листвой и ветвями, начинали открываться окрестности: по земле шествовал лес, над ним маячили увенчанные снегом вершины. Вскоре холст сделался таким большим, что ему пришлось завести лестницу, и Ниггл сновал по ней вверх и вниз, нанося и убирая мазки. Когда к нему приходили люди, он держал себя вежливо и только крутил карандаши, оказавшиеся на столе. Ниггл терпеливо выслушивал все, что ему говорили, но думал при этом лишь о гигантском полотне, ожидавшем своего создателя в высоком сарае, который он сам же и построил в саду — на месте грядок, где прежде выращивал картошку.
Ниггл никак не мог избавиться от своего мягкосердечия.
— Эх, быть бы мне потверже, — иногда говорил он себе самому… И это означало: неплохо, чтобы беды других людей поменьше задевали меня. Но ведь ему уже давно никто особенно не мешал. — В любом случае, я должен еще написать свою картину, свою истинную картину, прежде чем придется отправляться в это паскудное путешествие.
Однако он уже начинал подозревать, что бесконечно откладывать столь значительное событие невозможно. Так что ему пришлось ограничить размеры картины, чтобы только получить возможность наконец закончить ее.
Однажды Ниггл стоял в нескольких шагах перед своей картиной и, забыв обо всем, разглядывал ее самым придирчивым и тщательным образом. Он не знал, что думать о ней, и жалел, что не имеет друга, способного подсказать ему какие-нибудь идеи. С одной стороны, картина абсолютно не удовлетворяла его, и все же она казалась по-настоящему живописной, единственной истинно прекрасной картиной на свете. Ему хотелось в этот миг одного: войти сейчас в студию, похлопать по плечу себя самого — стоящего у картины — и с полной искренностью сказать: «А знаешь, великолепно! Кто-кто, а уж я понимаю, чего ты добиваешься. Так продолжай же, твори и ни о чем не думай. А я выхлопочу тебе почетный пенсион».