Однако трудности подстерегали с другой стороны, ибо будущее устройство только что обретённой «общей родины» виделось из Белграда, Загреба и Любляны по-разному. В 1921 г. Учредительное собрание приняло Видовданскую конституцию, закрепившую централизованное устройство Королевства СХС с сербской династией Карагеоргиевичей во главе. Принятие «унитарного» Основного закона, несмотря на то, что хорватские и словенские депутаты проголосовали против, Пашич, наверное, мог бы назвать своей тактической победой. Которая, увы, оказалась «пирровой». Ведь главная его ошибка состояла в том, что он воспринимал хорватскую оппозицию – наиболее мощную и активную – как обычную парламентскую фронду, какая легко нейтрализуется фракционными комбинациями и рутиной голосований. Оппозиция же хорватских политиков унитаризму отражала движение целого народа, против чего обычная парламентская практика, как правило, не работает.
Сама жизнь, таким образом, наносила удар по «трёхимённой» теории.
Как писал Слободан Йованович, «Королевству СХС был необходим или пророк югославизма, который смог бы зажечь своим воодушевлением и верой всех сербов и хорватов, либо конструктивный политик, примиривший бы сербо-хорватские противоречия в рамках какого-то государственно-правового компромисса. Пашич же не был ни тем, ни другим»[109]. Всё точно! Как мы старались показать, он всегда оставался традиционным «сербиянцем» XIX века.
История любит парадоксы. В случае с Николой Пашичем он заключался в том, что унитарист и жёсткий защитник государственного единства по-прежнему оставался заядлым конституционалистом. И это не могло не привести его к столкновению с королём Александром Карагеоргиевичем, чьи авторитарные замашки становились всё более откровенными. В год своей кончины Пашич – этот «последний из могикан», которому уже перевалило за восемьдесят, – говорил о необходимости создания широкой коалиции разных партий для отпора надвигающемуся режиму личной власти. Как и в свои ранние годы, он был готов биться против самовластия монарха, отстаивая конституцию и прерогативы народного представительства.
Но начаться борьбе было не суждено. 10 декабря 1926 г., в возрасте 82 лет, Пашич скончался. По словам Йована Дучича, «когда разнёсся слух, что его нет в живых, страна почувствовала, что теперь всё пойдёт наперекосяк. И она не обманулась. Приближался хаос»[110]. Отбросив преувеличения, свойственные натурам творческим, заметим, что автор данной сентенции знал, о чём говорил…
Завершая наш рассказ, выделим главное: смысл власти в представлении Николы Пашича заключался отнюдь не в обладании ею ради неё самой (что, с явно выраженным
Налицо, таким образом, неразрывная связь и переплетение социального, политического и национального компонентов в его идеологической «матрице», каковую мы себе представляем в виде интегрального пятичленного алгоритма: «Гражданские свободы – политические реформы – народное государство – социальное равенство – национальное единство». Последнее, по мысли Николы Пашича, подчеркнём еще раз, есть главная внутренняя предпосылка будущего Освобождения…
Даже тем, кому ничего не известно об истории Югославии и короле Александре Карагеоргиевиче, наверняка знакомы кадры покушения на него, совершённого хорватско-македонскими заговорщиками 9 октября 1934 г. Открытый автомобиль с югославским монархом и французским министром иностранных дел Луи Барту медленно движется по улицам Марселя, запруженным многотысячной толпой зевак. Затем камера оператора выхватывает всадника-полицейского, рубящего саблей террориста, который уже успел вскочить на подножку лимузина и опустошить обойму своего маузера. Самые запоминающиеся кадры кинохроники запечатлели бледное лицо Александра, его закатившиеся глаза. Кто-то поддерживает безжизненно повисшую голову, расстёгивает воротник адмиральского мундира… Но королю уже не помочь – смерть наступила мгновенно.
